- Я уже подписала документы, - сказала мама, и чашка выскользнула из моих рук. Странно, но я даже не заметила, как она разбилась. Наверное, потому что в тот момент разбивалось что-то куда более важное...
Анна медленно опустилась на кухонный стул, не выпуская из рук плотный конверт с логотипом риэлторской конторы. Пальцы подрагивали, когда она вытаскивала листы, исписанные мелким типографским шрифтом.
Предварительный договор купли-продажи. Их дача. Та самая, где прошло всё детство, где дед когда-то посадил яблоневый сад, где до сих пор стоит старая беседка с облупившейся краской – молчаливый свидетель их семейных чаепитий.
– Миша должен это увидеть, – прошептала она, доставая телефон.
Брат приехал через сорок минут. Его массивная фигура заполнила собой всю маленькую кухню, где всё ещё витал запах маминого пирога с яблоками. Он молча просмотрел документы, и желваки заходили на его скулах.
– Значит, вот как, – процедил он сквозь зубы. – Просто взять и продать. Без единого слова нам.
– Я не понимаю, зачем? – Анна потёрла виски. – У мамы же есть деньги, она всегда говорила, что копит на старость.
Михаил хмыкнул:
– Ты видела сумму? Три миллиона. Это явно не для себя.
В прихожей послышался звук открывающейся двери. Елена Петровна, их мать, вошла в квартиру, напевая что-то себе под нос. Звук оборвался, когда она увидела детей на кухне.
– Ой, а вы чего здесь? – её голос дрогнул, когда взгляд упал на документы.
– Мам, нам нужно поговорить, – Анна старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.
Елена Петровна медленно опустилась на стул. Её пальцы нервно теребили пуговицу на кофте – старая привычка, появлявшаяся в минуты волнения.
– Я хотела сказать... потом. Когда всё будет точно решено.
– Когда? – Михаил резко развернулся к матери. – Когда уже подпишешь документы? Или когда нас просто поставят перед фактом?
Анна заметила, как мать сжала губы – точно так же, как делала сама Анна, когда пыталась сдержать слёзы.
Что-то надломилось в её сердце при виде этого знакомого с детства жеста.
***
Светлана появилась на пороге квартиры без предупреждения – высокая, статная, как всегда безупречно одетая. Только глаза выдавали что-то новое: затравленное выражение, которого Анна раньше не замечала у старшей сестры.
– Я всё знаю, – Светлана опустилась в кресло, не снимая пальто. – Мама позвонила.
Михаил, до этого молча стоявший у окна, резко обернулся:
– Значит, ты в курсе? И давно?
– Миша, послушай...
– Нет, это ты послушай! – он шагнул к сестре. – Мама собирается продать дачу. Нашу дачу! И, судя по твоему лицу, это как-то связано с тобой.
Елена Петровна попыталась встать между детьми:
– Не нужно так...
– Нужно, мама, – Светлана подняла руку, останавливая её. – Они имеют право знать.
Она достала из сумочки пачку документов – такую же плотную, как та, что нашла Анна. Только с другим логотипом – банковским.
– Я должна три миллиона. Бизнес... не пошёл. Я пыталась справиться сама, правда. Но проценты растут, и банк уже угрожает судом.
Анна почувствовала, как комната начинает кружиться:
– Три миллиона? Света, как... как это вообще возможно?
– Думала, что справлюсь. Что всё получится. Новое направление, перспективный рынок... – Светлана говорила отрывисто, словно каждое слово давалось ей с трудом. – А потом всё рухнуло. И я... я не знала, к кому обратиться.
– Кроме мамы, – тихо добавил Михаил. – Которая решила пожертвовать дачей.
– Я не просила! – вскинулась Светлана. – Она сама предложила, когда узнала...
– Конечно, не просила. Просто позволила ей это сделать.
Елена Петровна вдруг встала, расправив плечи:
– Прекратите! Это мое решение. Моя дача, и я вправе...
– Наша дача, мама, – перебила Анна. – Папина. Дедушкина. Общая. Ты не можешь просто...
Она не договорила. В глазах матери появилось новое выражение – то самое, которое в детстве означало, что спорить бесполезно.
Решение принято.
***
Анна проснулась среди ночи от собственного крика. Приснилась дача – но какая-то искаженная, с заколоченными окнами и пустым садом. Она села на кровати, пытаясь успокоить дыхание. За окном моросил дождь, размывая огни фонарей в жёлтые пятна.
Завтра они поедут туда – на "последний семейный пикник", как назвала это мама. Словно прощальный ужин перед казнью, подумала Анна и тут же одернула себя. Но горечь не уходила.
Телефон завибрировал – сообщение от Михаила:
"Не спишь?"
"Нет. Ты тоже?"
"Перебираю старые фотографии. Помнишь, как папа построил нам домик на дереве?"
Анна помнила. Светлана тогда обиделась – считала себя слишком взрослой для таких забав. А они с Мишкой целыми днями сидели там, придумывая истории про пиратов и путешественников. Домик простоял пять лет, пока не рухнул во время урагана.
В другом конце города не спала и Елена Петровна. Она сидела на кухне, перебирая четки – привычка, оставшаяся от бабушки. Перед ней лежал договор, каждая строчка которого отзывалась болью в сердце.
– Прости меня, Петя, – прошептала она, глядя на фотографию покойного мужа. – Но я должна спасти нашу девочку.
Светлана металась по своей квартире, раз за разом проверяя цифры в документах. Три миллиона. Когда всё успело стать таким запутанным? Она достала телефон, открыла папку с фотографиями. Вот они все вместе на даче – ещё счастливые, ещё целые. До того, как она решила, что знает жизнь лучше других.
Утро застало их всех врасплох – невыспавшихся, с тяжестью на сердце. Анна долго выбирала, что надеть, будто это имело значение. В итоге остановилась на старом свитере – том самом, в котором последний раз помогала отцу подрезать яблони.
Михаил приехал за ней ровно в десять. Молча сел за руль, бросил на заднее сиденье пакет с термосом и бутербродами.
– Знаешь, – наконец произнес он, выруливая со двора, – я всю ночь думал. Может, мы можем что-то придумать? Найти другой выход?
Анна покачала головой:
– Ты же видел маму. Когда она так смотрит...
– Да. Как тогда, с папиной машиной.
Они переглянулись, понимая друг друга без слов. Когда не стало отца, мама настояла на продаже его старенькой "Волги".
Они тоже были против, но она сказала: "Так нужно". И продала.
***
Дача встретила их запахом прелых яблок и мокрой травы. Октябрьский воздух, влажный после утреннего дождя, казался густым и тяжёлым. Елена Петровна уже суетилась на веранде, расставляя тарелки на старом столе с облупившейся краской.
– Я пирог испекла, – сказала она неестественно бодрым голосом. – С яблоками. Как вы любите.
Анна замерла на пороге веранды. Всё было как всегда – клеёнка в цветочек, старое кресло-качалка, бабушкин буфет с треснувшим стеклом. И в то же время всё казалось чужим, словно декорации в театре.
Светлана появилась последней. На ней был строгий костюм – будто она не на семейный пикник приехала, а на деловые переговоры. Впрочем, так оно и было.
– Я принесла вино, – сказала она, протягивая бутылку.
Михаил хмыкнул:
– Что, помянем дачу?
– Миша! – одернула его мать, но осеклась, увидев его взгляд.
Они сели за стол – каждый на своё привычное место. Елена Петровна разлила чай, стараясь не замечать, как дрожат руки. Пирог остывал, нетронутый.
– Помните, как папа здесь беседку строил? – вдруг сказала Анна. – Три раза переделывал, потому что ему всё казалось недостаточно прочным.
– А помнишь, как ты с крыши этой беседки свалилась? – подхватил Михаил. – Папа тогда...
– Достаточно! – Светлана резко встала. – Хватит этих воспоминаний. Всё уже решено.
– Кем решено, Света? – тихо спросил Михаил. – Тобой? Мамой? А мы с Анькой так, статисты?
– Вы не понимаете! Мне нужны эти деньги!
– А нам нужна дача! – Анна тоже поднялась. – Это не просто участок с домом. Это... это вся наша жизнь.
Елена Петровна смотрела на своих детей, и сердце её разрывалось. Они все были правы. И все были виноваты.
– Я уже подписала, – вдруг сказала она в звенящей тишине. – Вчера. Задаток получен.
Звон разбившейся чашки прорезал воздух.
Анна не заметила, как смахнула её со стола.
***
Осколки маминой чашки белели на полу веранды, как первый снег. Анна смотрела на них, не двигаясь с места. Эта чашка была из того самого сервиза, который папа привёз из командировки в Ленинград. Теперь она разбита. Как и всё остальное.
– Я уберу, – Елена Петровна потянулась за веником, но Михаил остановил её.
– Не надо, мам. Пусть лежат. Это символично, правда? – он невесело усмехнулся. – Ты ведь тоже всё разбила. Нашу семью, наше прошлое, наше...
– Прекрати! – Светлана шагнула к брату. – Ты не имеешь права обвинять маму! Она пытается помочь...
– Тебе, – тихо закончила Анна. – Только тебе, Света. А мы с Мишей... мы просто лишние в этой истории.
Елена Петровна опустилась в кресло-качалку. Оно скрипнуло – тот самый звук, под который они, дети, когда-то засыпали на веранде жарким летним днём. Теперь этот скрип казался похоронным маршем.
– Я всю жизнь пыталась быть хорошей матерью, – её голос звучал глухо. – Для всех вас. Но сейчас... сейчас я могу спасти только одного ребёнка. И я выбрала.
– Вот именно, мама. Ты выбрала, – Михаил взял свою куртку. – И мы тоже выбираем.
Он направился к выходу. Анна последовала за ним, но у двери обернулась:
– Знаешь, мам, дело ведь не в даче. Дело в доверии. В том, что ты не посчитала нужным даже поговорить с нами.
Они уходили по размытой дождём тропинке, оставляя позади недоеденный пирог, остывший чай и двух женщин на веранде. Елена Петровна смотрела им вслед, машинально перебирая в руках осколки чашки.
Светлана достала телефон, пролистала контакты до "Риэлтор" и замерла.
– Может, ещё не поздно? – прошептала она. – Может...
– Поздно, доченька, – Елена Петровна положила осколок на стол. – Некоторые вещи невозможно склеить.
Ветер качнул яблоневые ветки, и последнее яблоко сорвалось, глухо ударившись о землю. Где-то вдалеке прогремел гром – редкий для октября.
Природа словно оплакивала конец чего-то большего, чем просто продажа дачи.
***
Дорогие читатели, у каждой семьи есть свои тайны. Свои разбитые чашки. Поделитесь в комментариях. Как вы справляетесь с семейными конфликтами? Что важнее - спасти одного или сохранить целое?
Подписывайтесь на канал
Чтобы вместе искать ответы на сложные жизненные вопросы. И не забудьте поставить лайк. Если история затронула ваше сердце.
***
Рассказы о драмах из-за дома: