Бывают моменты, когда небо приоткрывается. Вот просто так — раз! — и в щёлочку между облаками выглядывают любопытные херувимы. А может, и не херувимы вовсе, а игра воображения. Но в тот вечер на новоселье у Петровичей Андрей Соколов точно видел этих пернатых проказников.
Всё началось с песни.
— Ну, Светка, спой! — донеслось из угла. — Чего сидишь, как неродная?
Светлана, худенькая женщина с усталыми глазами, только рукой махнула:
— Да ну вас, какие песни...
— Спой, спой! — подхватили гости. — Помним ещё, как ты на свадьбе у Нинки заливалась!
Андрей сидел в дальнем углу, потягивая разбавленное вино, и наблюдал. Светлана встала — неловко, будто извиняясь за то, что существует. Одёрнула старенькое платье в цветочек, которое когда-то, наверное, было ярким, а теперь выцвело, как и все краски в её жизни.
И вдруг...
"Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит..."
Голос — чистый, как родниковая вода, — взмыл под потолок небольшой комнаты. Он рос, набирал силу, заполняя собой каждый уголок, каждую щель между досками пола. Казалось, даже пыльные занавески затрепетали, прислушиваясь.
"В небесах торжественно и чудно, Спит земля в сиянье голубом..."
Вот тогда-то Андрей их и увидел — херувимов. Они выглядывали из облаков, затаив дыхание, боясь спугнуть эту песню, этот голос, который был настолько прекрасен, что даже райские певчие могли бы позавидовать.
Но земное всегда возвращает к себе. Резкая трель мобильного телефона разорвала волшебство момента. Светлана осеклась на полуслове, торопливо выудила из кармана старенькую "Nokia" и поднесла к уху.
— Алё? Да... Что?! — её лицо сразу осунулось. — Господи, да как же... Сейчас, сейчас приду!
Она повернулась к хозяевам:
— Простите, мне надо бежать. Дети... Девчонки борщ на кухне разлили, а Ванька... — она запнулась, — кошку в колодец уронил. Верещит, бедная, выбраться не может.
— Да как же так? — всплеснула руками хозяйка.
— А вот так, — Светлана невесело усмехнулась. — Пожар пережили, теперь вот борщёвое наводнение... Извините, правда.
Андрей переглянулся с женой. Наташа уже поднималась:
— Света, погоди, мы с тобой. Вдвоём-то сподручнее будет.
Андрей тоже встал. Не то чтобы он горел желанием спасать кошку из колодца, но что-то в голосе Светланы, в её глазах заставило его двинуться следом.
Они шли по вечерней улице. Фонари горели через один, отбрасывая причудливые тени. Светлана семенила впереди, то и дело поправляя съезжающую с плеча сумку.
— Знаете, — вдруг заговорила она, не оборачиваясь, — я ведь не думала, что так жизнь повернётся. В школе-то я на пианино играла, в хоре пела. Учительница музыки всё говорила: "Светочка, тебе в консерваторию надо!"
Она невесело хмыкнула:
— А я вон где оказалась — борщи разливаю, кошек из колодцев вытаскиваю...
— Но голос-то остался, — тихо сказала Наташа.
— Остался... — эхом отозвалась Светлана. — Только кому он нужен теперь? Ванька мой, муж то есть, как выпьет, всё просит спеть. А как спою — плачет. Говорит: "Эх, Светка, загубил я твою жизнь..."
Она остановилась так резко, что Андрей чуть не налетел на неё:
— Только не загубил он ничего. Это я сама. Всё сама... Первый-то муж у меня был — директор какой-то конторы. Холёный такой, в костюмчике. Только душа... душа черная. Бил. И свекровь била. А потом... — она сглотнула, — потом я узнала, что беременна. А он: "Убирай!" Прямо так и сказал: "Убирай, не до спиногрызов сейчас". Я тогда среди ночи сбежала. К маме. А через месяц Ваньку встретила...
Андрей и Наташа молча слушали. Что тут скажешь? Жизнь — она такая штука: никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.
— Ванька-то мой простой совсем. Сторожем на пилораме работает. Пьёт, конечно... — она вздохнула. — Но детей любит. Всех троих. И четвёртого ждём...
Наташа охнула:
— Света, да как же вы...
— А вот так, — она впервые за весь разговор обернулась, и Андрей увидел в её глазах что-то такое... Будто свет изнутри шёл. — Бог дал детей — даст и на детей. Летом грибы да ягоды, осенью — опять же грибы. Зимой Ванька ёлки на праздник рубит, продаём помаленьку. Весной вербу вяжем, цветы выращиваем...
Она помолчала и добавила уже тише:
— А ещё я на реку хожу. Там, где омут, знаете? Сяду на бережку, ноги в воду опущу — и будто русалкой становлюсь. Пою. Для себя пою, для реки, для неба... А оно слушает.
В этот момент из-за поворота донёсся детский крик:
— Мама! Мамочка! Иди скорей! Мурка там так кричит!
Светлана встрепенулась:
— Бегу, доченька! — И бросилась вперёд, растворяясь в сумерках.
Андрей и Наташа переглянулись. В воздухе всё ещё звучало эхо её голоса, того самого, что заставил херувимов выглянуть из облаков...
Колодец находился на заднем дворе небольшого деревянного дома, утопающего в зарослях сирени. Трое ребятишек — две девочки-погодки и мальчик лет пяти — жались друг к другу возле старого сруба. Из глубины доносилось жалобное мяуканье.
— Мам, мы не хотели! — наперебой заголосили девочки. — Мы только борщ разогреть...
— А Мурка на плиту запрыгнула! — подхватил мальчонка, шмыгая носом.
Светлана молча сняла туфли, закатала рукава застиранного платья. Андрей шагнул вперёд:
— Давайте я...
Но она только головой покачала:
— Не надо. Я уже не первый раз... — и, ухватившись за верёвку, начала спускаться в темноту колодца.
Наташа прижала к себе перепуганных девочек, гладила по спутанным волосам. А Андрей всматривался в черноту колодца, где мелькало светлое пятно платья. Где-то на середине спуска раздался всплеск, приглушённое "кис-кис", затем возня... и вот уже Светлана, мокрая до пояса, с дрожащей кошкой на руках, показалась на поверхности.
— Ну вот, — она поставила Мурку на землю, та немедленно отряхнулась и с достоинством удалилась. — А теперь идём борщ убирать.
На кухне действительно творился разгром. Красные пятна расползлись по выцветшему линолеуму, забрызгали стены. Девочки, получив по тряпке, молча принялись за уборку. Светлана поставила чайник:
— Чаю хоть попейте... За погром извините.
— Да какой погром, — отмахнулась Наташа, — с детьми всякое бывает.
— Бывает... — эхом отозвалась Светлана. — У нас тут на прошлой неделе пожар чуть не случился. Ванька с работы пришёл, прилёг с сигареткой. Задремал... Хорошо, я бельё вешала, дым учуяла.
Она говорила буднично, словно о погоде, но руки, разливавшие чай, едва заметно дрожали.
— А где сейчас муж? — осторожно спросил Андрей.
— На смене. Ночным сторожем теперь работает, на пилораме. Раньше-то на заводе был, да закрыли его. Совсем закрыли... — она помолчала. — Знаете, ведь я его не за красоту полюбила. За душу. Он ведь... он особенный. Вот вы не поверите, а он птичьи голоса различает. Всех знает — и малиновку, и зяблика, и даже желну. Дети к нему тянутся — и наши, и соседские. Сказки им рассказывает, такие... необычные. Про леших, про русалок. Говорит, сам видел.
Она улыбнулась каким-то своим мыслям:
— А как выпьет — плачет. Всё причитает: "Не там ты, Светка, со мной. Не такая у тебя должна была жизнь быть". А какая "такая"? В городе, что ли? В квартире с евроремонтом? С мужем в галстуке?
Светлана передёрнула плечами:
— Был у меня такой. В галстуке. Только в том галстуке удавиться можно было...
Наташа смотрела на неё с каким-то новым выражением — не то жалость, не то восхищение.
— И не страшно тебе? С четвёртым-то?
— А чего бояться? — Светлана пожала плечами. — Господь дал — значит, вытянем. У нас огород большой, картошка своя. Ягоды, грибы опять же. Я варенье варю, компоты закатываю. Зимой продаём помаленьку. А летом... — она вдруг оживилась, — летом я на реку хожу. Есть там местечко одно, омут. Вода чёрная-чёрная, а чистая — звёзды видно. Сядешь на бережок, ноги опустишь — и будто не ты это вовсе, а русалка какая...
В её глазах мелькнуло что-то далёкое, затаённое.
— Пою там иногда. Для себя, для реки... Ванька говорит, русалки подпевают. А может, и правда подпевают — кто ж их разберёт?
За окном стемнело. Где-то вдалеке прогремел гром — собиралась гроза. Андрей с Наташей засобирались домой.
— Спасибо вам, — тихо сказала Светлана, провожая их до калитки. — За помощь, за разговор...
— Это тебе спасибо, — ответила Наташа. — За песню. Такой голос...
— Да что голос, — махнула рукой Светлана. — Вот дети — это главное. Они ведь тоже поют. Особенно младшенькая, Машенька. Бывает, проснёшься ночью — а она колыбельную куклам напевает. И знаете... — она понизила голос до шёпота, — иногда мне кажется, что сверху кто-то подпевает. То ли ангелы, то ли...
Гром грянул ближе, первые капли дождя упали на пыльную дорогу.
— Бегите, — спохватилась Светлана. — А то промокнете. И спасибо ещё раз!
Она повернулась и заспешила к дому, где в окнах уже горел свет, а за стёклами мелькали детские силуэты.
Андрей и Наташа шли домой под начинающимся дождём. Наташа вдруг остановилась:
— Знаешь, а ведь она счастливая.
— Кто? Светлана?
— Да. По-настоящему счастливая. Только не все это видят...
И словно в подтверждение её слов, сквозь шум дождя до них донеслась песня. Светлана пела своим детям колыбельную, и её голос, чистый и звонкий, поднимался к самым небесам, где в разрывах туч мелькали любопытные ангельские лица...
Прошло три месяца. Осень раскрасила деревья в золото и багрянец, а потом смыла всю эту красоту дождями. Андрей почти забыл о том вечере у Петровичей, о голосе, заставившем ангелов заглядывать в окна, и о странной женщине, находящей счастье там, где другие видели лишь беспросветность.
Но однажды утром в их дверь постучали.
На пороге стояла соседка, баба Клава, взволнованная и какая-то необычно торжественная:
— Слыхали новость? Ванька-то, муж Светкин, девочку спас!
— Какую девочку? — не понял спросонья Андрей.
— Да Маринку, внучку Семёновых! Пропала она позавчера, в лес за грибами пошла и не вернулась. Всей деревней искали — нет нигде. А Ванька... — баба Клава перевела дух, — Ванька-то как раз в ночную смену собирался. Говорит: "Чует моё сердце — надо в Волчий овраг идти". А там бурелом страшный, после летней грозы деревьев навалило — не пройти. Но он пошёл. И нашёл! Представляете?
Наташа, вышедшая в прихожую, всплеснула руками:
— Жива?
— Жива, жива! Замёрзла только сильно да ногу подвернула. А так — цела! Ванька её на руках шесть километров нёс. Теперь вот в больнице лежит — воспаление лёгких схватил. Но это ничего, это пройдёт...
Через неделю Андрей встретил Светлану в магазине. Она выглядела одновременно уставшей и счастливой.
— Ваня вчера из больницы вернулся, — поделилась она, расплачиваясь за хлеб мелочью. — Знаете, что самое удивительное? Его теперь на работу в лесничество берут! Настоящим лесником будет, представляете?
В её голосе звучала такая гордость, словно мужу предложили пост министра.
— А как же... — Андрей замялся, — как же с выпивкой?
— А вот представьте себе — бросил! — Светлана просияла. — Как из больницы вышел — сказал: "Всё, Светка. Завязываю. Нельзя мне теперь — я же за лес отвечать буду".
Она вдруг понизила голос:
— Только знаете что? Я думаю, это не просто так всё. Помните, я вам про омут рассказывала? Где пою иногда? Так вот, Ваня говорит, что русалки ему дорогу показали. К Маринке той. Говорит: "Иду по лесу, а впереди будто пение слышится. Твой голос, Светка. Я за ним и шёл..."
Она смущённо улыбнулась:
— Может, и правда... Кто знает?
А ещё через месяц их с Наташей пригласили на новоселье — уже настоящее. Ивану как леснику выделили домик на краю деревни, у самого леса. Небольшой, в две комнаты, но свой. С печкой, палисадником и старым яблоневым садом.
Вечер выдался тёплый, не по-осеннему ласковый. Собрались соседи, принесли кто что мог. Светлана суетилась у стола, разливала чай, нарезала пироги. Живот её уже заметно округлился под просторным платьем.
— Двойня будет, — шепнула Наташа Андрею. — Мне её мать сказала.
А потом Светлана запела. И снова, как в тот первый вечер, небо словно приоткрылось, и оттуда выглянули любопытные херувимы. Только теперь они не прятались — слушали открыто, и в глазах их отражались звёзды.
"Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит..."
Голос её, чистый и сильный, поднимался к небесам, а где-то в глубине дома ему вторил детский хор — тоненько, но в лад. И даже старый кот Васька, потомок той самой спасённой из колодца Мурки, сидел на подоконнике и, казалось, подмурлыкивал в такт.
Иван стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на жену так, словно видел впервые. А может, и правда видел — другими глазами, трезвыми и ясными.
Песня закончилась, но что-то осталось в воздухе — то ли отзвук мелодии, то ли благодать, спустившаяся с небес.
— Господи, — вздохнула баба Клава, утирая слезу, — как же у неё теперь... двое сразу-то...
— Даст Бог детей — даст и на детей, — отозвалась от печки мать Светланы. — У нас в роду двойни часто бывали. И ничего, вырастали...
Андрей смотрел на Светлану — она как раз наклонилась поправить фартук младшей дочери — и думал: вот оно, счастье. Не в деньгах, не в достатке даже. А в этом — в голосе, в детском смехе, в любящем взгляде мужа, в яблонях за окном. В умении видеть свет там, где другие видят только тьму.
Он вышел на крыльцо, достал сигарету. Над лесом всходила луна, большая и яркая. Из дома доносились голоса, смех, звон посуды. А где-то далеко-далеко, у омута, кажется, и правда пели русалки. Или это просто ветер играл в камышах?
Кто знает... Ведь бывают же моменты, когда небо приоткрывается. Вот просто так — раз! — и в щёлочку между облаками выглядывают любопытные херувимы. А может, и не херувимы вовсе, а твоё собственное сердце поёт от счастья, которое вдруг разглядело в простой, непримечательной жизни...
Интересные рассказы: