Ушла. Занесла Саню в черный список. Испарилась, оставив после себя пустоту. Маркиз не считается. Он такой же брошенка, избалованный фальшивой любовью. Спит на диванных подушках и ничегошеньки еще не знает.
- Маркиз, морда! Иди жрать, пожалуйста.
Наконец-то соизволил снизойти. Обнюхал миску (да мытая, не кривь морду!), нервно дернул кончиком хвоста. Начал осторожно есть. После трапезы шмякнулся тут же, на кухонном полу, наводить необычайную красоту. Пузо мешает – кота кидает с одного бока на другой. Но присутствия духа Маркиз не теряет, чистота – это святое.
После туалета кот вскарабкался на стул, а оттуда на подоконник. В раскрытое окно иногда залетали желтые кленовые листья. Кот их ловил, цеплял когтем и складировал в аккуратную стопку. Потом демонстрировал хозяйке. Чтобы похвалила.
- Молодец, Маркиз. Так держать. А если бы ты деньги ловил, то тебе вообще цены не было! – Санька затушил окурок в пепельнице, свистнутой в одном из кабаков. Погладил кота.
Маркиз посмотрел в окно, принюхался к осенним, даже в городской среде, прелым, грибным, сыроватым запахам. Мелкие ноздри его аккуратного носика втягивали в себя воздух и тут же энергично выпускали его. Походив туда-сюда, Маркиз уселся на довольно объемное седалище и протяжно мяукнул. Горестно так, с подвывом.
- Что брат, тоскливо?
Саша пошел в прихожую. Натянул на ноги кроссовки, накинул на плечи куртку. Не хотелось оставаться в пустой квартире.
- М-я-я-я-я-у-у-у.
Кот терся о кроссовок.
- Тоже гулять хочешь?
Ирина кота не выпускала. Принципиально. Маркиз был добровольным пленником ее любви.
Саня, помедлив, открыл дверь. Кот в ту же секунду порскнул в подъезд. Оставалось отворить еще одну дверь, входную.
- Только она не в лето ведет, ты учти! – серьезно сказал коту Саня, - пропадешь, заблудишься, парень.
В желтых кошачьих глазах плескалась мольба. Впервые Маркиз смотрел на Саню снизу вверх, а не наоборот. Запикал домофон, и кот исчез в осенних сумерках. Растворился. Как Ирка. Санькино сердце неприятно защемило: вот куда этого дурака понесло? В холод, в дождливую хмарь, в голодуху, в сырость Питерских дворов.
А может, и не было вовсе никакого кота? Может, этот кот олицетворял Иркину любовь, ненастоящую, с толикой фальши, свысока? Такую вальяжную, неблагодарную любовь? Пригрела, приласкала, заскучала и бросила? Душно стало ей? Солнышка не видать? Ну и с..а…
***
Леха Морозик налил в стопку водку. Поставил рядом блюдце с кешью. Такая вот закуска нынче: не сало из морозилки, не огурчик или соленый арбуз, ни картошечка горячая, а блюдечко с орехами. Сашке показалось, что с этого и начинается сивушный, насквозь прокуренный, безнадежный алкоголизм. Скоро он будет ошиваться в подвальных рюмочных в кругу таких же бедолаг, которым некуда приткнуться, не к кому прислониться. Но там хотя бы бутерброд на закусь дают. С рыбой или с колбасой.
- Ты чего сегодня такой квелый, Александр? – сочувствующе спросил Морозик, - работа, работа, перейди на Федота?
- А с Федота на Якова, а с Якова – на всякого. Аха, - Саня опрокинул в себя стопку, поморщился и сгорбился в своем любимом углу возле стойки.
- Не кисни, Сяся, нам ли быть в печали, - нарочно коверкая Сашкино имя, улыбнулся Морозик, - глянь, какие цыпочки за столиком притаились. Тебя «фотографируют». Во всех ракурсах. Замутишь? Или ты, как обычно, правильное динамо?
Другой бы за такие слова в рыло схлопотал. Но не Морозик. Он не злой, искренне помочь хотел. Что его лишний раз тормошить.
- Леша, повтори.
Морозик повторил. Саша выпил, выдохнул, закурил. Спиной чувствовал взгляды «цыпочек». Широкая спина. Женщинам нравится. Повернись он, улыбнись, и они обязательно улыбнутся в ответ. Если присесть к ним, даже угощать наперебой начнут, наивно показывая свою независимость и самостоятельность.
В Питере женщины с сумасшедшинкой: они думают, что независимость от «этого мужичья» - положительное качество. Все хотят доказать чего-то, все воюют сами с собой. Эмансипация, блин. Будто любить мужчину и зависеть от него – порок. До чего довела современная житуха современных людей. Плакать хочется. Наверное, Сашка - неисправимый обалдуй, застрявший в прошлом веке. Наверное, ему не место в большом городе, где все хотят казаться сильными и равнодушными, даже коты.
Саня расплатился с Морозиком. Направился к выходу, даже не взглянув в сторону «цыпочек». С него довольно. Надо собирать манатки, увольняться со своих ненавистных работ и возвращаться в родное гнездо, где неторопливой синей змеёй тянется милая сердцу река, где степь колышется на вольных ветрах, где солнце сияет открыто и честно, а не подло жмурится сквозь дырявые грязные облака. Где хорошо, просто, правильно. Где ждет вечно уставшая мать. И… на веки верная толстая Танька.
Будто ребус разгадал. Все встало на свои места. И чего он, правда… Будет дом. Будет семья. Нормальная семья, с нормальной женой, с оравой крепких шалопаев, с полным скотины двором, с плотными завтраками, с сытными ужинами и приятной ломотой в натруженных мышцах.
Наутро – беготня по работам. Заявления об увольнении, без оправданий, почему, да как. Мысли об Ирке не раскалывали надвое голову. Саша представлял, как обрадуется мама, как, бросив все свои дела, торопливо начнет растапливать уличную печь, потому что осень на Дону жаркая, как лето. Будет исполнять свою вечную миссию: кормить дитя, хоть «дитю» и тридцатник стукнул.
А потом, воровато стрельнув длинными, молодыми глазами, начнет поглядывать в сторону соседской хаты, исподволь, лисьими путями намекать, что неплохо бы и Татьяну к столу пригласить, что ей, Татьяне, дома одной куковать? Мать в прошлом году померла, детей нет, мужа нет, хорошая девка, справная, хозяйственная. И красавица, и умница, и чего мужикам еще надо, бегают, как оглашенные, хватаются за всяких мозглявок, а счастье, вот оно, под носом, домашнее, теплое счастье, как печка, как солнце, как топленое молоко…
Обычно сын и мать ругались после такого… А теперь не будут.
Все хорошо. Все правильно. Однако, что-то скребет, царапает, мешает сосредоточиться и расслабленно выдохнуть. Занозой застряла мысль о чертовом коте, выскочившем на улицу. Где он сейчас, собака этакая? Что с ним? Ищет, поди, хозяйку, принюхивается к сырости камней, ловит родной и любимый запах, не находя искомого? Пришла на ум старая песенка Буйнова. Так-то Сашка не любит Буйнова. Но эта песня ему зашла – созвучная его состоянию, крутилась в голове.
Который день мой кот глядит в окно и ждёт,
Но там тебя всё нет, там только снег идёт.
Который день мой пёс насторожил свой нос,
Но снегопад давно твои следы занёс.
А помнишь, как мечтали с тобою до зари,
А помнишь, как читали взапой Экзюпери,
А слова вспомни те, что вслух заучили:
«Мы в ответе за тех, кого приручили».
Не выдержал. Пошел искать. «Кыскал» весь вечер: в подвалах, в переулке, в соседних дворах. Не выпив чаю, накарябал несколько объявлений о пропаже. Лучше, конечно бы, напечатать на компе с фотографией, размножить, аккуратно надрезать листочки с указанным телефоном… Получилось так, как получилось. Мы в ответе за тех, кого приручили. Можно забить на все проблемы, на совесть… Получается ведь как-то у людей? Почему у Сашки не получается? Его совесть никак не засыпала, как ее не усыпляй!
Потом он несколько часов расклеивал объявления на столбах, досках, стенах, переживая, что не выделил листочки поярче, не расцветил. Главное, описал внешность Маркиза ярко, можно сказать, со вкусом: «Толстый, важный, высокомерный, если не похудел и не извалялся на помойке. Если уже похудел, то выглядит просто: серенький, лохматый, тощий. Крупной кости. Особые приметы: круглая, здоровая башка, розовый нос и желтые глаза».
Нет. Дурацкое объявление. И ни одной фотки в телефоне. Позвонить бы Ирке, спросить у нее фотографию. Там точно – миллион таких фоток, но до Ирки не дозвониться. И до родителей Ирки не достучаться. Они не открывают дверь. Ладно, пусть висит без фотки. Раньше как-то управлялись люди. Управится и он.
Возле дома суетилась какая-то женщина. Одна из тех тетенек, которые прислуживают бродячим котам. Вот и эта разложила плошки и поддоны на асфальте, а теперь раскладывает по ним сырую путассу. Вокруг женщины крутились разномастные кошки всех пород и расцветок.
- Здравствуйте, - вежливо поздоровался Саня, - у меня кот потерялся, толстый такой, Маркиз, вы не видели?
- Важный и высокомерный? – улыбнулась женщина, - Значит, это ваши объявления повсюду расклеены? Нет, важные и высокомерные Маркизы пока не встречались. Если появятся, я вам обязательно позвоню.
Дома Сашка поставил на плиту чайник. Выпил чаю с сушками. Набрал номер матери. Та не сразу взяла трубку.
- Да, сынок? Ховори скорее, у меня котлеты хорят!
- Я, мама, приеду скоро. Навсегда!
- Как это? – в мамином голосе удивление и досада, - А Ирка – чё? Да что стряслось, не понимаю!
- То и стряслось. Ирка ушла. А я возвращаюсь домой. На Таньке жениться. Буду жить по-человечески. Так что, радуйся, все по-твоему выходит.
Положил трубку, отключил телефон и лег спать.
Утром насчитал двадцать семь звонков от матери. И, как насчитал, услышал двадцать восьмой.
- Ты что это, подлец, вытворяешь? Ты какого беса тут выкрутасишь, паразит! Женится он! На Таньке, как же! Не вздумай! И даже не приезжай сюда! Девка только-только в себя пришла! На мир другими глазами взглянула, а он тут, здрасте-приехали, нарисовался, ба-а-а-а-р-и-и-н, Фон-Барон! Хочу – женюсь, хочу – не женюсь! Нашел дурочку!
- Да что ты орешь на меня, мама! Чего я сделал такого? – Сашка психанул и перешел на звонкие, почти как у матери, нотки.
- Замуж девка выходит! Понял? Свадьба в субботу! Неделю уже бьемся, готовимся. Таня никаких ресторанов не хочет. А жених, Пашка (Пашку Никитенко ты знаешь, в техникуме учились, я помню) хочет, чтобы с размахом. Чтобы вся станица гудела. Вот, уговорили, в саду столы поставим. Народу! А ты сиди там! И не суйся даже! Не хватало тут еще перестрелки! Сиди, ховорю, и не рыпайся! Понял?
- Замуж? За Пашку?
- А ты что думал, девка тебя до морковкина заговенья ждать будет? У нее тоже гордость есть! Не хочешь – не надо, на нее всегда охотники найдутся! – мать стремительно завершила разговор коротким: «Сиди там у себя! Ради Христа» и отключила телефон.
Сашка знал Павла. Странный выбор. С чертовщинкой. Или с червоточинкой. Чересчур заносчивый и скандальный. Хвастливый, вся жизнь напоказ. Денег особых у него не водилось, но последние копейки мог на понты отдать. Дурковатый, одним словом. И сейчас без понтов не смог – чуть ли ни всю станицу на свадьбу зовет. И зовет в дом невесты, не к себе. За чей счет банкет вообще? Нафиг он сдался Таньке – она с ним наплачется. У Пашки ведь и обидеть, нехорошо так обидеть – не заржавеет.
Опять ноет сердце. Нет, не права мать, он, Санька – не какая-нибудь собака на сене, сам не ам и другим не дам. И если бы Пашка нормальный пацан был, то оставалось только счастья молодым пожелать и правда, не лезть в их жизнь. Но тут дело нечисто. Девка кидается в такую муть по своей воле. Или… из-за него, Саньки…
Саша заказал билеты на завтра, на семь вечера. Завтра нечетное число, и не поезд, а автобус, быстрый, шустрый, как раз к свадьбе успеет. Дело может кончиться большим шухером, но он все-таки с Татьяной поговорит. Объяснит ей все. Карты раскроет. Не надо замуж выскакивать за кого ни попадя. Наплачется ведь с этим придурком. Главное, сказать все, без утайки! Чтобы душа спокойна была.
Ёлки палки, а что с котом-то делать?
Саня метнулся на улицу, в надежде встретить снова женщину, кормившую всю кошачью братию. Она, как обычно, возилась с путассу, «кыская» и чего-то бурча себе под нос.
- Здравствуйте!
- Снова ты? – дама разогнула спину и тепло уже, как хорошему знакомому, улыбнулась, - нет, милый, твой вальяжный и благородный пока не появлялся. Да ты так не дергайся. Кота кастрировали?
- Нет!
- Значит, загулял. Нагуляется до состояния тряпки и вернется.
- Да я понял. Просто… Просто надо срочно, очень срочно уехать на несколько дней. Вопрос жизни и смерти… Вы не могли бы… прикормить его пока? Вы узнаете, у Маркиза глаза особенные, желтые такие. Наглые. Простите, я не спросил вашего имени. Меня Сашей зовут.
- Да знаю я тебя, Саша. А меня Людмилой Петровной величают. Я в сто двадцатой проживаю. Запомнил? Решишь свои вопросы, заходи. Дам тебе полную информацию. Если что, возьму твоего Маркиза на передержку.
Саня, полный благодарных чувств, направился к двери. Потом вернулся и протянул женщине деньги.
- Убери, - нахмурилась та, - а то передумаю. Что я, рыбу купить не смогу?
- Но Маркиз не ест рыбу, - растерялся Саша.
- К тому времени, когда нагуляется, он не то, что рыбу, картофельные очистки за обе щеки уплетать начнет! Иди, Саша, иди… Подожди.
Сашка вновь остановился.
- У тебя ведь супруга была. Что-то я давно ее не вижу. Здорова ли?
Санька растерянно улыбнулся.
- Здорова. Просто ушла.
Рассказывать, куда ушла Ира, и зачем, желания у Саши не было.
***
Он даже вещи толком не укладывал. Все происходило сумбурно. Главное, документы собрал. Ведь возвращаться придется по-любому. Может так все обернуться… Может, он вообще Татьяну украдет. До автовокзала на Обводном сорок минут езды. Пора вызывать такси. Еще раз проверить рюкзак, все ли на месте – накануне всю ночь не спал. Голова дырявая. Как бы чего не забыть. Вроде, все в порядке.
В дверь позвонили.
Санька открыл ее. Ему пришлось отпрыгнуть, потому что в коридор влетело что-то лохматое, и, судя по запаху, грязное. Это «что-то» метнулось в кухню, заюлило между холодильником и мойкой, жалобно взвыв.
- Маркиз! Ёшкин-матрешкин, каким тебя ветром принесло?
Санька не сразу сфокусировал взгляд на человеке, стоявшем в проходе. Но сфокусировать пришлось, ибо не прилично держать гостя (а, точнее, гостью) на пороге. Высокая, статная, с косами, старомодно лежащими на груди. Джинсы. Куртка-ветровка. Смешная и ужасно модная шапочка. Глаза, нет, глазищи! Смуглый румянец и сочные губы. Ресницы и брови. Таня!
Она застенчиво, совсем как героиня «Афони» (мне позвонили, и я подумала, что это вы) сказала:
- Здравствуй, Саша. Я слышала твой разговор с тетей Верой. Случайно. Рядышком фарш крутила на… котлеты. На свадьбу… И я подумала…
Что обозначает выражение «камень с плеч», Сашка понял в одну секунду.
- Это хорошо, что ты подумала. Я уже билеты заказал, Танюха.
- Зачем? – губы, белые зубы, глаза, грудь… Талия? У Танюхи?
- Тебя спасать от Пашки. Он тебе не пара. Я серьезно!
Таня подняла на Саню все понимающий, любящий взгляд:
- А кто мне пара, Саша? Я серьезно.
Что он мог сделать? Только шагнуть к ней и обнять. Крепко. Иногда слова ничего не значат. Какие тут слова? Кто и когда ради Сани мог за пару ночей пересечь две с лишним тысячи километров? Кто ради Сани готов сбежать с собственной свадьбы? Кто ради него и в огонь, и в воду – фырх, не раздумывая даже?
Она.
Единственная.
Таня.
Нам, молодым, все время кажется, что мы умные, что все понимаем. Мы все знаем и совсем не слушаем матерей. А иногда стоит прислушаться.
***
Глаза. Брови. Губы.
Почему раньше он не видел и не желал видеть, какая она красивая? Идиот!
Кухня. Свистящий чайник. Сашкин чай. Танины пироги (котлеты бы испортились, Саш, а пироги даже не зачерствели, Саш). Вкусно. От Тани пахнет полынью. Не фиалками, прихотливыми, капризными неженками, а горьковатой, свободолюбивой полынью, дитем Сашиной Родины.
- М-а-а-а-а-у-у-у-у-у!
Маркиз всегда умеет обрушить любой романтический момент. Ему надо жрать, и плевать он хотел, что у хозяина решается судьба!
- Это твой кот, Саша? – ах, эти карие Танины глаза…
- А я иду по твоему двору, зайти в подъезд боюсь. Села на лавку. Сижу. Никак не решусь. Сижу, как дурочка, представляешь. И вдруг – кот. И ко мне. Трется об ноги, ластится, как дрессированный. Ну, как у Куклачова – такой вот кот. Ко мне, потом к двери. Потом опять – ко мне. Я за ним. Вот. Привел.
Саня покосился на Маркиза, жадно, с рычанием, уминавшего пирог. И пофигу, что с яблоками, а не с курой (хотела, Саша, курник твой любимый привезти, испугалась, Саша, что испортится в дороге)
Сукин сын, хитрован, вершитель судеб. Это он еще один шанс дал хозяину. Лично, сам невесту в дом привел (Нам ваших дочек и даром не нать, и с деньгами не нать! А жениться надобно на хорошей девушке из деревни).
- Надо его мыть! – вздохнула Таня. Показывай ванну.
Невеста осваивала новые пространства. Жених нисколько этому не возражал.
Автор рассказа: Анна Лебедева.