«Перед тем как отправить на орбиту первого космонавта, русские запустили беспилотный корабль, потом собаку. И у американцев прежде человека полетела пустая «капсула» и обезьяна. Немцы тоже матчасть проверили – сначала запустили поляка и чеха». Нет, это история не про мифических астронавтов Третьего Рейха, а про программу «Интеркосмос», которая тоже изрядно овеяна легендами.
«Социализм – стартовая площадка для космических полётов»
В середине 60-х Советский Союз купался в лучах славы космических первопроходцев. Первый спутник, Лайка, Гагарин, Терешкова, Леонов, роботы у Луны, Марса и Венеры… Руководство страны всеми силами пользовалось этими успехами для укрепления международного авторитета. Пожалуй, даже чересчур. Гагарин и Титов не вылезали из заграничных турне, космос стал непременным атрибутом советских разделов на международных выставках, а щенка Стрелки Никита Хрущёв подарил семье Кеннеди. Для союзников тоже приготовили презент. В апреле 1965 г. странам соцблока было направлено приглашение на симпозиум по совместному освоению космоса. Причём даже «не очень своим» Югославии, Китаю, КНДР и Албании, но они полгода спустя никого в Москву не прислали, Вьетнам тоже – не до внеземелья ему было. Зато остальные откликнулись без лишних раздумий. По итогам совещания родился Совет по международному сотрудничеству в области исследования и использования космического пространства в мирных целях при Академии наук СССР под председательством директора Института космических исследований (ИКИ) академика Б. Н. Петрова – зубодробительное название обычно сокращали до Совета «Интеркосмос».
В 1967 г. Советским Союзом, Болгарией, Венгрией, Польшей, Германской демократической республикой, Чехословакией, Румынией, Монголией и Кубой принята программа «Интеркосмос», в каждой стране создан свой совет или комиссия по участию в ней. Апофеозом первого этапа программы стали запуски спутников и геофизических ракет по различным направлениям исследований: космической физике, метеорологии, распространению радиоволн в атмосфере, комической биологии, позднее добавилось дистанционное зондирование Земли (ДЗЗ). Научную аппаратуру и эксперименты разрабатывали страны-партнёры, а СССР обеспечивал запуск и функционирование космического аппарата. Пробным шаром в 1968 г. стал «Космос-261» — дебют специалистов по физике космической плазмы ИКИ в исследованиях верхних слоёв атмосферы и полярных сияний. Спутник был сугубо советский, но научные институты и обсерватории стран-партнёров вели наземные наблюдения синхронно с его пролётами, а затем вместе с ИКИ анализировали полученные данные.
Первый «совместный» спутник «Интеркосмос-1» (ДС-У3-ИК-1) массой 303 кг запущен из Капустина Яра 14 октября 1969 г. ракетой-носителем «Космос-2». Он предназначался для изучения процессов на Солнце и был укомплектован шестью приборами: солнечным рентгеновским поляриметром и рентгеновским спектрогелиографом советского производства, чехословацкими оптическим и рентгеновским фотометрами, немецким фотометром под серию спектральных линий Лаймана-α и немецким же передатчиком телеметрии. Информация с аппарата принималась и обрабатывалась научными центрами СССР, ГДР и ЧССР, а синхронные наземные наблюдения вели почти все страны-участницы программы. За свою двухмесячную карьеру «Интеркосмос-1» открыл поляризацию рентгеновского излучения во время солнечных вспышек, уточнил данные по содержанию кислорода и аэрозолей в термосфере. А ещё он стал родоначальником целой серии космических аппаратов.
Днепр течёт на орбиту
Хотя ОКБ-586 (КБ «Южное») из Днепропетровска (ныне Днепр) прославилось прежде всего баллистическими ракетами, днепряне стали также вторым центром разработки советской космической техники. Первый спутник они собрали 1961 г., а несколько лет спустя создали платформу ДС-У («днепропетровский спутник – унифицированный») с прорывной по тем временам концепцией: вместо различных аппаратов под конкретные задачи серийно выпускается конструкция с одними и теми же системами и отличиями только в целевой нагрузке. Разработанный под руководством В. М. Ковтуненко ДС-У представлял собой «гравицаппу» из центрального цилиндрического отсека и двух полусферических днищ, при необходимости окружаемую венчиком солнечных батарей. Цилиндр вмещал системы, обеспечивающие функционирование спутника, одна полусфера – источники питания, другая – научную аппаратуру. «ДСы» работали, как правило, на фундаментальную науку, и в открытой печати обозначались оригинальнейшим названием «Космос», которое, впрочем, присваивалось далеко не им одним. «Космосами» же (по первой выведенной нагрузке, как повелось в СССР) именовались и носители на базе днепропетровских баллистических ракет – более простых в обслуживании, нежели королёвские «семёрки». Серийные и унифицированные ракеты и спутники превратили освоение околоземного пространства из уникальных «кавалерийских наскоков» в планомерную рутинную работу.
Три модификации ДС-У стали основой и для спутников «Интеркосмос». Короткоживущий неориентированный ДС-У1 («Интеркосмос» 2 и 8) исследовал ионосферу, получая электроэнергию от свинцово-цинковых батарей, коих хватало на месяц. ДС-У2 оснащался солнечными панелями и изучал преимущественно магнитосферу Земли («Интеркосмосы» с номерами 3, 5, 6, 10, 13 и 14); по одному аппарату отрядили на ионосферу («Интеркосмос-12») и Солнце («Интеркосмос-9»). Последний, также известный под именем «Коперник-500», был первым спутником с польской аппаратурой. ДС-У3 имели систему ориентации и применялись в основном для изучения солнечных явлений – они носили номера 1, 4, 7, 11 и 16; ещё один индекса не получил, ибо не пережил аварию носителя. «Интерскосмос-16» нёс на борту не только «братскую» аппаратуру, но и ультрафиолетовый поляриметр, разработанный совместно со специалистами капиталистической Швеции.
На «Интеркосмосе-15» испытали новую платформу АУОС-3 с ориентацией на Землю; после ещё одного ДС-У3 на неё перешли серийно. Масса аппарата достигла 800 кг, из коих до половины приходилось на десятки научных приборов. Правда, первый АУОС-3 никакой науки не нёс – на нём отработали единую телеметрическую систему, которая позволила зарубежным экспериментаторам взаимодействовать со спутником напрямую. «Интеркосмос-19» продолжил исследования ионосферы, а 17 и 18 – магнитосферы. Впрочем, разделение весьма условно, ведь спутники работали комплексно, постигая и ионосферно-магнитосферные взаимодействия, и влияние на них солнечной активности. «Интеркосмос-17», созданный совместно с венграми, румынами и чехословаками изучал космические лучи и радиационную обстановку, а двадцать четвёртый и двадцать пятый спутники подвели черту под ионосферно-магнитосферными исследованиями.
«Интеркосмосы» 18, 24 и 25 бороздили чёрную пустоту не в одиночестве, а в компании чехословацких субспутников (спутник спутника, да) серии «Магион». «Магион-1» представлял собой пятнадцатикилограммовый параллелепипед, «Магионы» 2 и 3 были побольше и имели форму, научно называемую ромбокубооктаэдром – кто видел Национальную библиотеку Белоруссии в Минске, вот она такая и есть. Все три субспутника шли коорбитально с основным – «Магион-1» постепенно отставая, а его «потомки» благодаря двигателю на сжатом газе могли держаться вблизи спутника-«хозяина» и маневрировать вокруг него. При помощи приёмников и передатчиков «Магиона-1» и «Интеркосмоса-18» исследовалось распространение радиоволн очень низкой частоты (ОНЧ) в ионосфере, продолжить планировалось и на «Магионе-2», но у него сломался движок, и большую часть экспериментов выполнить не удалось. «Магион-3» участвовал в опыте АПЭКС (APEX, активный плазменный эксперимент): «Интеркосмос-25» делал «пиу-пиу» ускорителями электронов и плазмы, а субспутник регистрировал энергию этих излучений на различных расстояниях; он же «ловил» ОНЧ-сигнал, что показало возможность использования пучков заряженных частиц в качестве эдаких антенн. «Интеркосмос-25» был запущен 18 декабря 1991 г., за неделю до юридического оформления распада СССР. Следующий спутник на усовершенствованной платформе АУОС-СМ полетел в 1994 г., когда все социалистические структуры уже развалились – соответственно, и назывался он не «Интеркосмос-26», а «КОРОНАС-И» – с него изучали явления на Солнце. АУОС-СМ стал базой также для «КОРОНАС-Ф», запущенного уже в XXI веке; по всей видимости, близкую конструкцию имел и первый украинский спутник «Сiч-1», продолживший ионосферно-магнитосферные исследования. Их же вели и два российских «Интербола» на «лавочкинской» платформе «Прогноз», запущенных в середине 90-х в компании с очередными «Магионами».
Днепровские «Интеркосмосы» тащили на орбиту «южные» же носители: «Космос-2» (баллистическая ракета Р-12 с дополнительной ступенью), а с «Интеркосмоса-10» (1977 г.) – более мощный «Космосом-3М» (перекованная с мечей на орала межконтинентальная Р-16). Последние три спутника (включая КОРОНАС-И) выводились уже «Циклоном-3» – конверсионной Р-36. Первые пять ракет ушли с полигона Капустин Яр на нижней Волге, затем «Капъяр» стал чередоваться с Плесецком, с 1977 г. («Интеркосмос-17») все днепропетровские платформы запускали исключительно из Архангельской области, оттуда же улетела и «Болгария-1300». Северный космодром привлекал возможностью выводить спутники на полярные орбиты и исследовать авроральные области – широты, где происходят полярные сияния, а взаимодействия солнечного излучения с ионосферой и магнитосферой наиболее интенсивны. Восставшие над «Капъяром» «Космосы-3М» стали постаментами и для первых индийских спутников: «Ариабхата», «Бхаскара» и «Бхаскара-2». Одними только носителями советско-индийское сотрудничество не ограничивалось: специалисты КБ «Южное» консультировали коллег-проектантов, часть систем космических аппаратов изготовили наши предприятия.
Три «Интеркосмоса» днепропетровскими не были. Шестой (1972 г.) представлял собой модификацию фоторазведчика «Зенит», который, в свою очередь, базировался на гагаринском «Востоке». Его спускаемый аппарат вернул на Землю советско-венгерско-польско-чехословацкую фотоэмульсионную установку, регистрировавшую космические лучи сверхвысоких энергий. «Интеркосмос-22», известный также под названием «Болгария-1300» в честь юбилея государственности этой страны, представлял собой доработанный метеоспутник «Метеор-2» и считается первым национальным космическим аппаратом. 11 болгарских приборов на его борту «ковыряли» ионосферно-магнитосферное взаимодействие и взаимосвязь процессов на Солнце и Земле. «Интеркосмосом-23» (1985 г.) назвали научный спутник «Прогноз СО-М», предназначенный для изучения ударной волны (магнитопаузы) – области околоземного пространства, где солнечный ветер непосредственно сталкивается с земной магнитосферой. Создавали аппаратуру и обрабатывали результаты в основном советские и чехословацкие учёные, хотя в проекте под звучным названием «Интершок» участвовали и немцы, и венгры, и поляки. Разрешение энергетических спектров при прохождении сквозь ударную волну достигало 0,64 с – настолько детализированные результаты в следующий раз удалось получить лишь 15 лет спустя. Эти аппараты требовали носителей помощнее: «Интеркосмос-6» улетел на «Восходе», «Болгария-1300» – на «Востоке-2М». Особенно сложным был «Интершок», требовавший запуска на сильно вытянутую орбиту с апогеем более 200000 км – её обеспечила «Молния-М», за свою трудовую карьеру отправлявшая аппараты и по отлётным траекториям. Всего из Плесецка на орбиту ушло 15 спутников, из «Капъяра» – 9, с Байконура – 2 («Интеркосмосы» 6 и 23).
В рамках «Интеркосмоса» в 1970…1983 гг. по суборбитальным баллистическим траекториям летали и геофизические ракеты серии «Вертикаль». Первые две были просто переименованными Р-5В, созданными на базе старенькой королёвской боевой ракеты Р-5М. Они комплектовались сферической возвращаемой капсулой, большинство приборов «Вертикали-2» летели повторно. Дальше вновь настал черёд днепропетровской техники, правда, модернизировали баллистическую ракету Р-14У специалисты завода «Полёт», где она строилась серийно. Омичи сделали три варианта головной части («высотных зонда»): атмосферную (ВЗА) и астрофизическую в спасаемом (ВЗАФ-С) и неспасаемом (ВЗАФ-Н) вариантах. Они дополняли спутники в исследованиях солнечного излучения и верхних слоёв атмосферы. Р-5В, ВЗА и ВЗАФ-С достигали высот порядка 500 км, а более лёгкий ВЗАФ-Н – 1500 км. Всего с Капустина Яра запущено 11 «Вертикалей».
«Идеологическое» сотрудничество оказалось весьма полезным в чисто научном плане – иностранная аппаратура была зачастую лучше отечественной. Её ставили на многие советские космические аппараты, включая межпланетные «Венеры» и «Веги», орбитальные станции «Салют» и «Мир». В 1976 г. космонавты В. Ф. Быковский и В. В. Аксёнов слетали на «Союзе-22» – одним из немногих кораблей своей серии, не предназначенных для стыковки. На месте стыковочного узла у него стоял многозональный фотоаппарат МКФ-6, созданный знаменитой фирмой «Карл Цейсс» под руководством Герда Бениша и Ахима Циклера. Он снимал одновременно в шести участках спектра, включая инфракрасный, а на Земле изображения сводились воедино. 175-килограммовый аппарат стоимостью 82 миллиона марок фотографировал участки размером 175 на 225 км с разрешающей способностью 10…20 м. Территории СССР и ГДР отсняли в интересах сельского хозяйства и горнорудной промышленности, а по другую сторону не достающего до орбиты «железного занавеса» уникальный аппарат собирал развединформацию. «Союз-22» стал предвестником нового витка «Интеркосмоса» – полётов иностранных космонавтов.
Необходимое условие
В 1974 г. стартовало проектирование «Спейслэба» – сборки модулей с научной аппаратурой, размещаемых в грузоотсеке «Спейс Шаттла», превращая его в своеобразную «короткоживущую» космическую станцию. Генеральным подрядчиком была немецкая фирма, герметичные модули строили итальянцы, оборудование поставляли британцы, французы, испанцы и прочие европейцы вплоть до датчан. Первый лабораторный модуль был передан Национальному аэрокосмическому агентству США (NASA) по бартеру в обмен на будущие миссии астронавтов только что созданного Европейского космического агентства (ЕSА) – это уже не благие декларации, а реальные деньги, так что если «Шаттл» вообще полетит, то полетит он с европейцами. Начавшийся отбор кандидатов в астронавты спровоцировал советское руководство на ответ в духе «как-нибудь, но первые» — в отличие от имевших серьёзную научную составляющую спутников, пилотируемые «Интеркосмосы» изначально виделись «престижным» проектом.
А тут ещё и эпохальное «рукопожатие в космосе», совместный полёт «Аполлона» и «Союза», первой страницей истории которого было коммюнике за подписью Б. Н. Петрова – главы «Интеркосмоса»! Советско-американский полёт с одной стороны, показал, что в международных миссиях нет вообще ничего невозможного (а сопрягаться с американцами пришлось буквально во всём), а с другой, вызвал в «братских» странах обиду: как, мол, так – с врагами вы летаете, а с нами брезгуете? Но в тот момент для «соцлагерных» миссий просто не было возможностей.
Действительно, как повторить стыковку с «Аполлоном», если создать аналог «Аполлона» со всей сопутствующей инфраструктурой Польше, Венгрии и иже с ними не под силу даже вскладчину. Значит лететь «братскому» космонавту предстоит на «Союзе»: русский командир и басурманский космонавт-исследователь. Бортинженеру места не оставалось, ибо «Союз» тогда был двухместным. Командиру, соответственно, придётся отдуваться за двоих – наши «бортачи», как правило, имели опыт работы на «Энергии»; на подготовку близкого по квалификации иностранца ушли бы годы. Более того, «Союз» не «Шаттл»: много науки в нём не сделаешь, а просто покатать условного поляка на орбиту – настолько незамутнённая показуха, что политического вреда от неё больше, чем пользы. В отличие от «Рогозиных», тогдашнее политическое руководство это худо-бедно понимало, свой же аналог «Шаттла» у нас предвиделся ещё очень нескоро.
Зато имелось кое-что получше – долговременные орбитальные станции (ДОСы). Но и тут нюанс: первые «Салюты» были не постоянно обитаемыми, а посещаемыми. Улетая, отработавший экипаж ставил ДОС на консервацию – это как покидая дачу на зиму, разморозить холодильник, выключить электричество, спустить воду из труб и т. д. Новый экипаж спустя несколько месяцев оживлял «орбитальный дом» – эта возня требовала полной самоотдачи. Хватит ли у наскоро обученного гастарбайтера квалификации? Допустим хватит, но потом же ещё пара месяцев орбитального сожительства, когда из людей ты видишь только своего напарника. А если с ним толком не поговорить, не рассказать ему анекдот, если его поведение немножко чуждо, и эта чуждость в нескольких метрах 24 часа в сутки день за днём… Как раз тогда очень странно завершилась вахта на «Салюте-5» Бориса Волынова и Виталия Жолобова, про которых шёпотом говорили: «психологическая несовместимость». У людей с одним языком и культурой-то несовместимость! Да и едва ли страны-партнёры смогут наскрести своему космонавту столь длительную научную программу. А везти его просто так – ещё большая растрата, чем катать на «Союзе»: тогдашние ДОСы не чета нынешним, ресурс у них жёстко ограничен, «лишних» полётов быть не может.
Всё изменилось в 1977 году, когда на орбиту вышел «Салют-6». В отличие от предшественников, у него было два стыковочных узла. Ко второму порту гоняли беспилотные корабли «Прогресс», дозаправляя станцию расходниками и тем в разы продлевая срок её существования. Появилось понятие экспедиции посещения: к основному экипажу на несколько дней присоединяется гостевой. При этом на обоих портах «запаркованы» «Союзы», что в случае аварии смогут вернуть всех на Землю. Иностранцев задействовали как раз в экспедициях посещения – нескольких дней им хватит на какую-никакую науку, а основному экипажу эта экзотика добавит разнообразия. Впрочем, сотрудничество началось ещё до запуска станции: она комплектовалась импортными приборами, включая фотоаппарат МКФ-6М – улучшенную версию того, что обкатали на «Союзе-22».
Прыткий флегматик Ремек
Согласно принятому в 1976 году дополнению к программе «Интеркосмос», от каждой страны-участницы на «Салют-6» предстояло слетать по одному космонавту. В 1978 г. планировались запуски поляка, чехословака и немца, ибо их страны имели самую сильную космическую программу (злые языки говорят: самый важный статус в Варшавском договоре); остальных отнесли на 1979…1981 г., ранжировав по кириллическому алфавиту (по мнению злых языков, чтобы поставить последней Румынию со своенравным Чаушеску). Кандидатов отбирали в основном из лётчиков-истребителей, отдавая предпочтение выпускникам советских военных училищ и академий, не понаслышке знакомых с жизнью на шестой части суши в целом и порядками в её вооружённых силах в частности. Сначала претендентов отсеивали национальные комиссии, под микроскопом разглядывавшие их и по медицине, и с общественно-политической точки зрения. Изрядно поредевшие ряды прибывали в Звёздный городок, где проводился окончательный отбор «основного» космонавта и его дублёра, получавшего шанс лететь, если с «основным» вдруг что-то случится, то есть практически никогда.
Между лидерами стран Варшавского договора развернулась натуральная грызня за то, какая из них станет в космосе третьей. Особенно усердствовал товарищ Хонеккер, ведь американцы обещали первым взять на «Шаттл» именно немца – само собой, западного. Поляки апеллировали к недавнему прошлому, с коим у советско-немецких отношений явные нелады, зато уж Польша-то была союзницей — четыре танкиста и собака не дадут соврать! Брежнев и компания мыслили не столь романтично: в ГДР обстановка стабильная, а в ПНР и ЧССР страсти потихоньку накаляются – если не космосом отвлекать от пустых холодильников, то чем?! Чаша весов качается в сторону Польши, но вдруг космонавта Гермашевского начинают таскать по врачам, вырезают ему в госпитале Бурденко гланды, а на орбиту тем временем отправляется представитель ЧССР. Отечественные журналисты полагают, что так Союз «извинился» за Пражскую весну, коей как раз стукнуло десять лет. В Польше из уст в уста пошла грустная шутка:
Перед тем, как отправить в космос человека, русские запустили собаку, американцы – обезьяну, а поляки – чеха
Первым не советским и не американским космонавтом стал 29-летний потомственный лётчик, выпускник монинской Военно-воздушной академии имени Гагарина Владимир Ремек, что характерно и очень политкорректно, сын чешки и словака. Командиром к нему поставили Владимира Губарева – тот имел за спиной всего один полёт (месячный на «Салют-4»), но тем не менее был опытным космонавтом, готовившимся ещё по лунной программе. Николая Рукавишникова и Олдриха Пелчака практически без шансов определили в дублёры, ибо Рукавишников был гражданским, что для командира экипажа не приветствовалось. Ремек с юности мечтал о космосе, даже в анкетах об этом писал, и к подготовке отнёсся со всей тщательностью, а его флегматичный характер стал настоящим подарком для «звёздных» хохмачей:
Прыгает Владимир Ремек с парашютом. «Досчитай до десяти, — говорят ему, — и дёргай кольцо». Смотрят с земли: прыгнул, летит, а парашют не раскрывается и не раскрывается. Падает в стог сена. Подбегают к стогу, а оттуда раздается: «Семь... Восемь...»
Что ж, флегматик Ремек оказался, пусть и не по своей воле, проворнее холерика Гермашевского. 2 марта 1978 г. «Союз-28» стартовал с Байконура и на следующий день пристыковался к «Салюту-6». Квартировавшие там «Таймыры» Георгий Гречко и Юрий Романенко устроили «Зенитам» шокирующий приём:
Когда Ремек с Губаревым прилетели к нам в гости, мы, чтобы не терять времени, пока проверялась герметичность стыковочного узла, стали делать физические упражнения: Юра на велоэргометре, я – на беговой дорожке. Они из своего корабля как закричат: «Что происходит?!» Мы говорим: «Ничего особенного, физкультуру делаем». А они потом рассказывали, что их буквально из кресел выбрасывало.
Обстановка на орбите складывалась напряжённая: у Романенко сильно болел зуб. Причём на Землю Гречко докладывал, что зуб болит у него, ибо командир и офицер считал позором жаловаться. Земля давала рекомендации, Гречко пробовал лечить товарища бабушкиными заговорами и загадочным японским аппаратом для акупунктуры. Рекомендации не помогали, заговоры тоже (видимо за отсутствием бабушки), шайтан-машинкой Гречко прожёг коллеге ухо. Спасать подполковника Романенко послали Ремека, выдав ему с собой компактную бормашину и набор стоматологических инструментов, но Гречко заподозрил неладное:
«Тебя хоть учили зубы лечить? Ты же лётчик-истребитель!» <…> Ремек гордо отвечает: «Конечно учили! – Сколько?» «Полтора часа!» В общем, на правах старшего не дал я этому доктору к юриному зубу прикасаться. По-русски предложил – лучше давай привяжем ниткой к вашему кораблю, пойдёте на расстыковку и вырвете зуб
Ремек, правда, утверждал, что учили его целых две недели. Слушая радио, космонавты попали на интервью с мамой чеха, которую угораздило ляпнуть, что тот очень любит петь – весь оставшийся полёт бедолаге пришлось отмахиваться от просьб русских коллег показать вокал. В свободное от нападения с бормашинкой и обороны от караоке время Ремек изучал развитие простейшей водоросли хлореллы, электрооптические свойства хлоридов меди, свинца и серебра после длительной кристаллизации в советской печи «Сплав-1», прохождение света звёзд через атмосферу, и провёл ряд психофизиологических экспериментов. 10 марта, пробыв на орбите 190 часов, экипаж посещения вернулся на Землю. Гречко предлагал «спустить» Романенко, оставив вместо него Губарева, но «Таймыр-1» очень хотел поставить рекорд продолжительности полёта, так что, превозмогая боль, отлетал-таки свои 96 суток. Тем временем чехословацкий журнал «Прага» опубликовал прелюбопытную заметку:
8 марта Гречко [в радиопоздравлении с орбиты] сделал чешским женщинам замечание, что космонавт Ремек до сих пор одинок. И женщины Чехословакии исправились. Передаём репортаж о свадьбе Ремека
Польша стронг! И немцы не отстатют
У тех, кто последовал за «молодожёном», научная программа была схожей. Иногда несколько космонавтов вовсе выполняли один и тот же эксперимент, продолжая его друг за другом. Научные сообщества стран «Интеркосмоса» старались изо всех сил, но их творческие порывы сдерживало отсутствие национального оборудования. Поэтому часть экспериментов велась на советской, немецкой, чехословацкой и болгарской аппаратуре, другая же, во всяком случае мне так показалась, больше походила на студенческие «лабы». Почти все исследования можно классифицировать в пять групп:
- Медицина: воздействие факторов космоса на человека; отработка методик адаптации к невесомости и рецептур питания. Основной метод – самонаблюдение
- Биология: выращивание какого-нибудь национального растения, микрогриба или дрожжей
- Экология и сельское хозяйство: фотосъёмка территории страны на МКФ-6М и другую станционную оптику
- Материаловедение: получение сплавов и выращивание кристаллов в условиях микрогравитации с использованием советских печей
- Геофизика: наблюдения за верхними слоями атмосферы и околоземным пространством
Мирославу Гермашевскому не выпала роль забойщика космического интернационала, но ему и так сказочно повезло. Как минимум, дважды. Первый раз – в полтора года, когда он чудом выжил во время Волынской резни (погибли 19 его родственников, включая отца), а во второй – когда он прошёл все ступени отбора в космонавты, несмотря на отсутствие в послужном списке советских военных учебных заведений. Если верить слухам, коих вокруг космоса всегда много, а «Интеркосмоса» особенно, то был и третий. Якобы когда Гермашевский со вторым претендентом Зеноном Янковским попал на приём к главному польскому коммунисту Эдварду Гереку, тот сказал, молодцы, мол, русские, что делают космические корабли под таких рослых космонавтов, имея в виду двухметрового Мирослава, который из дублёра сразу же стал основным. Гермашевский стартовал 27 июня на «Союзе-30» с Петром Климуком и талисманом — куклой дочери. За последующие восемь дней поляк провёл стандартную пачку экспериментов с основным упором в медицину.
У немцев тоже был анекдот про обезьяну и собаку. А ещё у них был Зигмунд Йен, чья граничащая с фанатизмом педантичность сама стала поводом для шуток. Готовясь к полёту, он выполнял ортостатические тренировки не только на работе, но и дома: подпилил ножки у кровати и спал под наклоном, «приучая» сосуды переносить прилив крови к голове, как в невесомости. Молодец, конечно, только кровать была двуспальная, и голове фрау Эрики Йен тоже пришлось несладко. Краеугольном камнем восточногерманской научной программы стала, разумеется, цейссовская многозональная камера МКФ-6М – Йен на полную катушку использовал её потенциал. Существует легенда, что, изучая сделанные немцем снимки, советские специалисты обратили внимание на площадь хлопковых полей в Узбекистане, намного большую, нежели по приходившим в Москву отчётам – якобы так и началось «хлопковое дело». Мне в эту механистическую сказку, если честно, не верится, но работа Йена действительно двинула вперёд дистанционное зондирование Земли, а сам он несколько лет спустя защитил докторскую диссертацию в Центральном институте физики Земли, что в Потсдаме. 26 августа 1978 г. «Союз-31» уносил к звёздам не только Йена и Валерия Быковского. Третьим членом экипажа стала кукла песочного человечка, персонажа немецкой детской передачи, которая, кстати, вдохновила наших телевизионщиков на «Спокойной ночи, малыши». Намечалось сделать выпуск «Человечка» прямо из космоса, но пращуров Шипенко и Пересильд сгубила роковая любовь:
У командира экипажа [станции] Владимира Ковалёнка была с собой кукла Маша. И мы тогда ради шутки решили устроить кукольную свадьбу. Всему помешало глупое решение. Телевидение ГДР просто не захотело представлять детям женатого песочного мужчину. Поэтому снятая нами плёнка так и не была показана по телевидению
«Спускач» мягко сел в степи, казалось бы, оставляя все трудности и опасности в бескрайней синеве казахского неба. Но не успел Быковский отстрелить парашют, как мощный порыв ветра подхватил его и швырнул капсулу оземь. Йен сильно ушиб позвоночник и потом всю жизнь мучился от болей в спине. Зато наконец-то узнал, что стал дедом – во время полёта это утаивали и от него, и почему-то от общественности.
Травма Йена стала единственной проблемой, что подстерегла трио первых «интеркосмонавтов». Досадно, конечно, однако на фоне сонма аварий и катастроф ранних пилотируемых полётов практически не заметно. Покорителям орбиты из «не космических» держав откровенно везло, но программе было ещё далеко до финала, а самые драматические моменты выпали на долю следующих космонавтов соцлагеря. Продолжение, разумеется, следует – уже завтра.
Автор: Иван Конюхов
Историческая группа коллектива авторов: https://vk.com/catx2
Если вы захотите мне задонатить, то это сюда 2202 2013 7930 7800 (Сбер)