Как и многие другие, эти истории и персонажи рождались и умирали десятки раз. Из коротких постов они превращались в черновики романов, из небольших очерков в мысли о целых книгах. Некоторые из них вам уже знакомы. К примеру, тексты про "Мутные дворы" и "Чертовы дебри". Ну да ладно. Теперь они похожи на один большой рассказ или маленькую повесть. То есть на 80 тысяч знаков. Или типа того.
ПРИЛИЧНЫЕ ЛЮДИ
МИТЯ РУДНИНСКИЙ
Дождь лил во всю мощь, когда Митя Руднинский выбрался из серенького ведомственного здания в центре города после очередного вечернего совещания. Он как-то рефлекторно посмотрел на часы, поправил ворот старенького плаща, ощупал ключи, документы и телефон. И тупо завис под козырьком подъезда. Небольшая площадь и соседние улицы утопали в воде. Клерки, чиновники, торговцы и управленцы всего на свете прятали головы под зонты и капюшоны, запрыгивали в машины или забегали в соседние рестораны. Ясное дело, у Мити зонта не было. Да и идти ему было некуда.
Человеком Руднинский был опрятным, аккуратным и ответственным. То есть абсолютно посредственным и скучным. С младых ногтей он занимался только тем, что во всем слушался бесконечно любящих его маменьку с папенькой. Скажут спать — Митенька спит. Велят копать — он копает. Прикажут мыть — Митя моет. В общем, предки сотворили из ненаглядного дитятки совершенно бесхребетное существо, способное лишь подчиняться. Именно они затолкали малыша в школу для умных, где он не поднимая жопы отучился всю десяточку на одни пятерочки. Именно они настоятельно рекомендовали сыночку поступать на юридический, куда Митеньку, обладателя золотых медалей, взяли без единого вопроса. И они же, заботливые родители, посоветовавшись с ветхозаветным дедом по линии матери, запихнули краснодипломного Руднинского в армейку, чтоб вырос нормальным мужиком. Да только хрен там! Дрянной характер Митьки взял свое — целый год он без слез и криков отчаянно драил сортиры и получал люлей. В общем, вел себя как обычно. Скажут лежать — они лежит. Скажут бежать — он бежит. К концу срочной Митя даже не понимал, в каких войсках отслужил. Ну да ладно.
Слава Богу, в какой-то момент предки Руднинского поняли, что гуманными методами ничего не добьешься, а потому нашли своему половозрелому мальчику кое-какое место секретаря в безыменном департаменте неизвестного министерства и плюнули на безвольное многоклеточное. А Митя и рад — первый год он просто перекладывал бумажки, поливал цветочки и сдувал пылинки, второй год отвечал на вопросики и бегал кабанчиком, а потом получил советника и был допущен до совещаний с каменными лицами. Правда, нормальную должность он получил скорее за выслугу лет, а не за феноменальные способности. В любом случае, на вечном совещалове Руднинский либо молчал, либо твердил свое любимое «так точно», «принято» и «будет сделано». Вот и сегодня, проведя весь день на собраниях и встречах, Митя не сказал ничего, только поддакивал и кивал головой. Впрочем, как всегда. И только вечером, когда рабочий день подходил к концу, он случайно услышал страшные слова кабинетных коллег:
- Вот объясни мне, зачем мы держим Руднинского? За три года он ничего не сделал, ничего не предложил. Тупо робот. Толку ноль. Понятно, что увольнять его не за что. Работает исправно. Но может в архив его сошлем, а? На это место надо кого-нибудь нормального, в тонусе, возможно молодого.
- Да знаю я, знаю. Вообще непонятно, что он тут делает. Сидит себе и сидит, будто ждет чего. Надо подумать.
Глаза Руднинского расширились, брови нахмурились, нижняя губы чуть подалась вперед и он быстрым шагом пошел прочь в сторону своего отдела, схватил плащ и почти в слезах побежал к выходу. Он встал на крыльце и просто смотрел в пустоту. Конечно, в глубине души ему хотелось и больших денег, и хорошенькую жену, и серьезную должность. Но прямо сейчас ему хотелось чего-то другого. Впервые за всю жизнь Руднинскому хотелось выпить. И выпить хотелось ужасно.
По коже пробежал холодок. Ладонь превратилась в кулак. И вдруг Митя взял да пошел. Несмотря на шквалистый ветер и проливной дождь, он спустился по министерским ступеням и двинул куда глаза глядят. Тут надо бы отметить, что Руднинский вообще не представлял, куда ему идти. Вся его жизнь включала в себя лишь три точки — дом, работа, гастроном. Он не ходил по ресторанам, не сидел в кабаках, не бывал в кофейнях и даже в детстве особо не гулял по городу. И все равно пошел.
С Шумной площади он свернул в Малый Рыночный переулок, прошел до Староивановского, вырулил на Николаевскую улицу, а оттуда дернул в Монетный переулок. И ни одного бара вокруг — только опустевшие столовки и дорогущие рестораны с катастрофическим ценником. Он выскочил на Коровий вал, но и тут его ждала беда. Все кафе были забиты людьми. Ни одного свободного места. Ноги Митеньки вымокли почти до колен, плащ — насквозь. Капли воды добрались даже до спрятанного в карман паспорта. Ветер нес по кривой дороге обрывки газет, пакеты, окурки и прочую дрянь. Дождь барабанил по жестяным подоконникам и козырькам. Народ уже попрятался в машины, кто-то пережидал непогоду в своих конторах, и Руднинский остался один. В общем, было натурально стремно.
Руднинского буквально трясло от холода, но он продолжал идти. Наверное, он бы так и шел хрен знает куда по мокрым улицам и злился на себя самого, но вдруг где-то сбоку громко скрипнули железные ворота, и Митенька чуть ни помер со страху. Он огляделся по сторонам и уткнулся в темную арку, из которой и донесся этот адский звук.
- Господи! - крикнул Руднинский.
Но Всевышний не ответил. В этот самый момент случилось то, чего никто не мог ожидать. Даже в страшном сне матушка Мити не могла бы представить, что послушный милый мальчик столкнется с таким злым роком, с такой несправедливостью судьбы. Брови Руднинского сдвинулись, голова вылезла вперед, сжались челюсти. По спине пробежала дрожь. Древнее зло пробудилось, и шило, с раннего детства спрятанное в пятки, наконец-то проснулось и незамедлительно двинулось на свое законное место, то есть в самую что ни на есть жопу. Такого с ним еще никогда не случалось. Митя резко перебежал через дорогу и нырнул в арку. Там, ясное дело, было темно и жутко, зато сравнительно сухо. И ладно бы он встал себе под каменным сводом, чтобы, положим, вызвать такси. Так нет! Шило, терпевшее почти три десятка лет, не унималось, а потому Руднинский прошел через арку и присмотрелся.
Там, в глубине двора, стоял убогий крошечный домишко, в котором тихо горел теплый ламповый свет и виднелась приоткрытая зеленая дверь.
ПРОХОДНОЙ ДОМ
Ежели вы спешите по каким-нибудь невероятно важным делам, то этот дом вам никогда не заметить. Более того, даже если вы идете через этот самый двор медленным шагом и думаете о чем-то своем, то никак не обратите внимание на унылого вида двухэтажный домишко неизвестного назначения. Город и без того весь покрыт подобными остатками старой застройки — при царе то наверняка был доходный дом не самого знатного гражданина, во время революции там стопудово собирался тайный кружок партии неудачников, ну а при советах его могли отдать что под детский сад, что под отделение милиции. В общем, посмотришь на него и не поймешь, жилой он или нет. Он мог быть хрен знает чем. Ну да ладно.
Так или иначе, Митя быстро подошел к маленькому дому и его зеленой двери, посреди которой виднелась крошечная латунная табличка. На ней мелкими буковками было выгравировано слово «Ресторан» и ничего больше — ни названия, ни какого-нибудь символа. Да и других вывесок рядом не было. Да и эта табличка, не совсем соответствующая реальности, была не то найдена на каком-то развале, не то украдена в каком-то нормальном рестике.
То был «Проходной дом» или, как его называли в народе, «Проходняк». В сущности, это был обыкновенный интеллигентский гадюшник с абсолютно легендарным статусом — один из тех, в которых собираются те, кому больше некуда идти. На кого ни ткни пальцем, там все были персонами культовыми, знаковыми и нахрен никому ненужными. Спитые поэты, бродячие музыканты, клоуны-бедняки и другие ребята разной степени потерянности.
Будто предчувствуя беду, Руднинский стоял, держась за металлическую ручку, и тяжело дышал. Всю свою жизнь он уверенно и довольно успешно избегал любых непоняток — сомнительных людей, стремных мест, темных делишек и прочего дерьма. Добрейший папенька все время говорил, что надо держаться подальше от всяких странностей. И тут — оп! — Митя стоит в жутковатом дворе за темной аркой и смотрит на дверь максимально таинственного дома. Он немного поколебался, дернул дверь на себя и очутился в крошечной прихожей.
В отличии от всех тех общепитов, где когда бы то ни было бывал Руднинский, эта прихожая была обклеена старорежимными обоями в цветочек, заставлена какими-то шкафами и комодами, а заодно завалена книгами. Со всех стен на трясущегося от страха и холода Митю смотрели черно-белые фотографии неизвестных ему людей — каких-то алкашей, работяг, громил и бедняков. Митя неуверенно сделал пару шагов вперед в сторону гардероба и остановился.
Перед ним стоял Михаил Бардов — бессменный глава этого самого, прости Господи, «Проходняка». Одетый точно артист провинциального театра на грани банкротства, он улыбнулся новоявленному гостю и приветствовал его громким «Добрый вечер, молодой человек!». То бы усатый мужчина, одетый в черный жилет, видавшую виды белую сорочку, широченные брюки и помятых ботинках. Бардов с удивлением разглядывал своего случайного гостя, улыбался и даже немного подхихикивал, ибо подобных персонажей не видел годами.
Если верить официальной мифологии, Михаил родился в Армении, первую половину жизни провел в Румынии, затем еще лет дестять жил то во Франции, то в Бельгии, и только потом, лет пять тому назад, нарисовался в наших краях. С другой стороны, поговаривали, будто все было решительно не так — дескать Бардов родился у нас и лишь в зрелом возрасте, не то в романтическом порыве потеряв рассудок, не то повинуясь не проходящей моде, свалил в неведомы края. Легенды связывали Бардова с Китаем и Индией, с Аргентиной и Бразилией, с Сирией и Израилем. Ходили слухи, будто Бардов вообще пробил кругосветку, причем несколько раз и совершенно спокойно. Ясное дело, человек был в высшей степени элегантный, стильный и харизматичный. Среди знакомых его постоянно называли гусаром или мушкетером. Характером Бардов обладал как предприимчивым, так и весьма блаженным. Его знали как поэта, реставратора мебели и коллекционера всяких безделушек. Правда, некоторые уверяли, что все это ложь, и на самом деле Бардов бывший вор, мошенник и злостный обманщик. Даже его имя считалось не то выдуманным, не то чуть измененным. Ну да ладно. При любом раскладе, уже несколько лет он оставался владельцем и главой этого самого «Проходного дома».
«Проходняк» состоял из нескольких частей. В первую очередь то было кафе с неустойчивым меню — что приготовит жена Барда, Настасья Сергеевна, тем и извольте столоваться. Конечно же, при кафе был кабак, в котором с утра и до утра гнили специфические граждане самого разного вида. Кроме того, «Проходняк» был чем-то вроде гостиницы — на втором этаже было несколько комнат, в которых постоянно обитали какие-то заблудившиеся потеряшки: путешественники, художники, ведьмы, волшебники и другие онанисты духа. И наконец дом Бардова считался клубом, ибо каждый день здесь происходила какая-нибудь дичь. На стенах постоянно висели чьи-то картины, по вечерам регулярно читались жалкие подобия стихов или звучали жалобные мелодии в дерьмовеньком исполнении. Здесь всем были рады и всем было плевать.
В общем, то было одно из тех мест, где собираются якобы умные люди и говорят о том, как оно все на самом деле в мире устроено или о вещах, в которых вообще ничего не понимают. Хотя, существенным отличием «Проходняка» было то, что местные давно перестали все это обсуждать. Они вообще по большей части молчали. Каждый из них давным-давно все про себя понял, принял свою правду и не лез в чужую жизнь, ибо все тут были людьми с титаническим опытом.
Сам же Михаил Бардов жил в «Проходном» почти что безвылазно — он ушел из-под радаров вселенной и заперся в своем кабаке. Так уж получилось, что Бардов ненавидел все современное, все актуальное, все новое и инновационное. Он презирал социальные сети, его тошнило от электронной музыки, он морщился каждый раз, когда видел человека в спортивной одежде вне стадиона. И так далее. Собственно, в его «Проходняке» все соответствовало его вкусам: старая мебель, классические картины, черно-белые фотографии, старорежимные книги и все такое.
- Еще раз здравствуйте, - вновь произнес незнакомец. - Могу ли я вам чем-нибудь помочь?
- Прошу прощения, - немного заикаясь ответил Митя, - здравствуйте. Простите, я просто искал. Просто, знаете ли, искал какое-нибудь такое место, где можно немного отдохнуть.
- Да-да, я понимаю, не стоит извиняться, - мужчина приблизился к Руднинскому и осмотрел его еще раз. - Пожалуйста, проходите. Как я могу к вам обращаться?
- Дмитрий.
- Очень приятно! Меня зовут Михаил. Вы, как я понимаю, здесь впервые.
- Так точно.
- Не беспокойтесь. Проходите.
Михаил открыл дверь в кафе. В небольшом темном зале с дощатым полом, лоскутными обоями и разношерстными стульями и столами сидело под дюжину человек. Все они о чем-то шептались и выпивали. Но не это бросилось в глаза Руднинскому, а то, как выглядели эти граждане. Какой-то мужик с длиннющими патлами и бородой в кожаной куртке поставил кружку пива на стол, максимально хмурым лицом посмотрел на Митю и сдержано кивнул. Сидящая с ним вместе дама невнятного возраста в огромной серо-бежевой хламиде на все тело на секунду глянула на нового гостя и хихикнула в сторону бокала вина. Рядом с ними сидела женщина с абсолютно спитой физиономией — распухшее лицо, пелена тумана на глазах и вот это вот все. Увидев Руднинского, она ухмыльнулась и чуть срыгнула. Из глубины зала на него грозно смотрел древнющий старик немного волшебного вида. Еще один мужик — гладко выбритый, аккуратно подстриженный, спокойно одетый — просто не поднимал глаз от графина водки. Какие-то деды ворчали о своем, сравнительно молодая пара с потухшими лицами сидела за пустым столом и мерилась печалью, одинокая девушка в черном сделала глоток красненького и продолжила читать какой-то старый фолиант.
- Кажется, все столы заняты, но вы можете сесть у барной стойки, - произнес Михаил. - Григорий вас с радостью обслужит.
- Благодарю вас, - ответил Митя, посмотрел в сторону бара и качнулся назад, столкнувшись с Михаилом Бардовым.
ГРИША ТВЕРДОЛОБОВ
Над барной стойкой возвышался огроменный лысый верзила с мощнейшими лапами, под гжель забитыми всякого-рода картинками. В ушах у него блестели сантиметры стали, шею закрывала размашистая борода. Он радостно улыбнулся и махнул гостю раскаченной пятерней. Митя несколько замешкался. Он встал на месте и еще раз пробежался по залу. Определенно странное место, подумал он и вновь почувствовал желание свалить, но Бардов сделал шаг вперед и аккуратно подтолкнул вечно грустного Митьку к бару.
- Добрый вечер, - тихонько пропел Руднинский, усаживаясь на высокий стул.
- Ну здорова, чо. Кто такой, откуда взялся?
- Дмитрий Иванович Руднинский, - протараторил Митька, - советник Департамента контроля...
- Да ты потише, чо. Меня вот Гришаня зовут. Я тут пиво лью.
- Очень приятно, - сказал Митя и сглотнул.
- Чего рожа такая унылая, а?
- Прошу прощения?
- Рожа, спрашиваю, чего грустная такая? Случилось у тебя чего?
- Никак нет.
- Ну ладно, чо. Выпьешь?
- Буду премного благодарен.
- «Премного благодарен», «Никак нет», «Прошу прощения», - начал пародировать Твердолобов. - Ты тут ревизорить что ли приперся? Але! Выдыхай, бобер!
Митя не знал, что ответить, кивнул головой и уставился на Гришаню. Таких людей он всегда обходил стороной. Предки Мити стопроцентно приняли бы Твердолобова за все дерьмо сразу — за наркомана, пьяницу, преступника и хулигана одновременно. При этом Руднинский видел, что глаза у бармена ясные и даже по-своему добрые, шмотки вполне серьезного уровня, татухи сделаны по красоте и циркуляры в ушах не из обычной нержавейки.
От рождения яростный Гриша Твердолобов был существом нереально сложного характера, но добряком в глубине души. С раннего детства он уяснил несколько важных тем: что жизнь нелегка, что никто никому не нужен и главное чтоб было весело. Он рано бросил школу, где перебил всех, кого не перетрахал, кое-как служанул в стройбате, а потом малость выдохнул и занимался всем, чем только мог. Гришаня строил дома, водил поезда, охранял рок-клубы, торговал техникой, работал в ментовке, а фоном не выползал со стадиона и не расставался с книжками. Почти всю свою жизнь он дрался с кем попало, спорил обо всем на свете и при этом умудрялся обрастать все большим количеством друзей. К своим тридцати Твердолобов заработал стопроцентную репутацию лучшего парня на свете. Его знал каждый гопник и панк, всякий интеллигент и хулиган или любой другой маргинальный отброс. Правда, была у Гришани еще одна специфическая особенность. Он слыл главным городским наставником всех униженных и оскорбленных. Твердолобов постоянно искал кому-то работу, помогал завязать с бухлом и хмурым, а совсем отъехавшим раскладывал чего да как и все такое по полной программе. Короче, благодаря Твердолбову половина здешних отморозков смогла хоть как-то встать на ноги начать вести типа человеческую жизнь. Поехала кукуха? Топай к Грише. Слетел с катушек? Тоже заходи. Чего-то приуныл? Бегом к Твердолобову. И вот за эту его тему Гришку ценили выше всех похвал. Уважали даже вконец убитые сатанисты и максимально авторитетные бандосы. Ну да ладно.
- Ты поправь, если чего не так, да? Пришел ты чисто случайно, про «Проходняк» никогда не слышал. Дождь тебя схватил, а ты сразу в арку. Постоял, помялся, увидел свет и пришел. Правильно я говорю?
- Так точно, - ответил Митя и сразу же жалобно добавил: - Только вы не выгоняйте.
Гриша снова скорчил недовольную мину и тут же улыбнулся.
- Да куда ж тебя выгонять? Подыши, попей, никто тебе слова плохого не скажет. Хоть до утра тут оставайся. Я все равно живу здесь же, в гостиничной части на втором этаже. И тебе кровать найду за пару копеек.
- Премного благодарен, не стоит.
- Опять заладил. Никак нет, премного благодарен, так точно, секретарь департамента. Ты мне скажи, Митя, чем кроме службы занимаешься вообще?
- Да так, - ответил Митя, - ничем особенным.
- Ну ты подумай, а? Футбол там, охота, музыка, танцы. Чего у тебя?
- Да нет как-то.
- Все понятно, Митька - проворчал Твердолобов. - В три года ты хотел машинку, но тебе купили самолетик. В пять ты хотел на футбол, но мама отправила в легкую атлетику, в семь ты хотел играть с Петей и Васей, но предки посчитали, что это мальчики из неблагополучных семей, и поэтому ты скучал с условным Колей и условным Ваней. Институт тоже выбрали старики. Девок знакомых к этому времени всех разобрали.
Все это, с определенными правками, было гребанной правдой. Митька осоловевшими глазами смотрел на Гришаню и не мог вымолвить ни слова. Брови сложились жалобным треугольником, руки тряслись, нога дергалась сама собой.
- Ты вот мне только объясни, как ты вообще до сюда добрался, ничтожество? Ты же просто одноклеточное! Слышь, дрочило. Тебя как вообще земля держит? Тебя же должно было ветром нахрен унести? Слышь, опарыш? Але?
И тут случилось страшное. Где-то в небесах грянул гром, страшная доисторическая сила земли пришла в движение, мелкие ладошки Руднинского превратились в кулаки, рожа стала красной, он издал писклявый крик, подпрыгнул на стуле и нанес сокрушительный удар с правой прямо в твердый Гришкин лоб. Правда, Митька тут же отрикошетил назад и под громкий смех гостей «Проходняка» шлепнулся на пол.
- Ну-ну-ну, - приговаривал тот самый аккуратный мужик, который до этого тихо пил водку и разглядывал графин. То был Степан Авдотьин, простой человек, один из местных старожилов. В сущности, был он обыкновенным мужиком по местным меркам. Одним из тех, кто ничего не сделал, никем не стал. Но очень много видел. И одно только то, что Авдотьин был свидетелем всего на свете, ставило его в один ряд с сильнейшими, умнейшими и другими великими. Он кое-как сохранил человеческое лицо, но все-таки был склонен к дичи и жути. Он подошел к Руднинскому и помог подняться. - Тише, тише. Живой?
- Слышь, - смеялся Твердолобов, - так-то это я по щщам получил.
- Тебе-то чего будет, старая громадина? - ответил ему Авдотьин и вернулся к Мите. - Порядок?
- Так точно, - в шоке от происходящего ответил Руднинский.
- Молоток, - он похлопал Митьку по плечам. - Добро пожаловать в Мутные дворы!
- Куда?
- В Мутные дворы, - подтвердил Твердолобов и посмотрел на Авдотьина, который несколько лет назад выдал в «Городских новостях» одну из самых популярных статей о Мутных. - Расскажешь ему?
- Вы, стало быть, хотите послушать про Мутные дворы? Ясное дело, что хотите, - Степан посмотрел на Митьку бесконечно восторженными глазами Все хотят знать, что же там такое происходит, что девчонок и мальчишек со всего города не пускают гулять в эти места, что взрослые обходят Мутные стороной, а старики говорят, будто там черти водятся.
Довольный Авдотьин, который давно уже затрахал всех вокруг своими байками и таинственными историями, усадил Митьку за свой стол и начал бесконечно длинный, сбивчивый и странный рассказ.
МУТНЫЕ ДВОРЫ
Если посмотреть на карту города, то никаких Мутных дворов вы там, ясное дело, не найдете. Ни в одном информационном справочнике, ни в одной серьезной исторической книжке об этих местах нет ни слова. Опросы недавнего прошлого говорят, что большая часть горожан уверены, что Мутные дворы всего лишь миф, еще около четверти местных никогда о них ничего не слышали, а остальные считают, что это какая-то историческая территория, которой уж тысячи лет нет в природе. Однако, спросите любого пьяницу, ошивающегося близ Посадского района, где искать Мутные — и он машинально махнет на восток. Обратитесь с этим вопросом к полицейскому и он, недовольно скривив лицо, отправит вас в ту же сторону.
На самом деле, никто точно не знает, где начинаются и заканчиваются Мутные дворы. Это, как принято говорить, понятие абстрактное. Если взять на глаз, то под Мутными чаще всего имеют ввиду десяток кварталов между рекой Канавкой, Коровьим валом, Канительной улицей и Дачным переулком, то есть Старым Ботаническим садом. Однако, если верить аборигенам, все, что вокруг Мутных — тоже Мутные. Ну да ладно. Даже в таких границах — территория огромная. Со стороны реки она прикрыта грязно-красным зданием Городского завода, где при царе делали оружие, потом при советах снова делали оружие, но какое-то другое, а в наше время ничего не происходит, кроме жизни нескольких бездомных. По Коровьему валу она отделена длинным рядом кирпичных пятиэтажек с темными арками. Почти такая же история на Канительной улице. Дома там стоят в два и три этажа, с магазинами и кафе внизу и конторами наверху. Но если на Коровьем есть хотя бы стремные воротца, через которые можно свободно попасть в Мутные, что и сделал Митька Руднинский, то на Канительной есть только Черный угол — грязная узкая щель между четвертым и шестым домами, вся изрисованная, заклеенная и загаженная. Единственный нормальный проход и въезд в Мутные дворы есть только со стороны Дачного переулка, возле остатков древней церкви Всех Святых в Мутняках.
Сама церковь стоит заброшенной уже несколько десятилетий — прихожан она почти не имела и в хорошие времена, а потом, после сильного пожара, унесшего все, кроме самих стен, стала очередным памятником заброшенной архитектуры. Несмотря на это, какие-то энтузиасты приделали к ее стене каменную доску на память: «Церковь Всех Святых в Мутняках. XVIII век. Последняя из сохранившихся построек Малого монастыря у Коровьего вала». Эта же табличка, как и церковь вообще, стала единственным открытым упоминанием Мутных на городской карте.
Откуда пошло такое странное название — хрен его знает. Поговаривают, будто в незапамятные времена протекала здесь речка-вонючка, и называлась она не то Муткой, не то Мутнянкой, а то и просто Мутной. И вот, значит, безымянная деревня возле нее тоже взяла это имя. Ну а еще позже, когда деревню присоединили к городу, эти места назвали Мутными дворами или, собственно, Мутняками. Правда, в те времена, судя по письмам забытого писателя Степана Бодрюшкина, это были совсем не городские дома, а простые деревяшки. Вот что он писал об этом брату своему Николаю в середине позапрошлого века:«Я поселился в Мутных дворах — большой деревне, которую ныне почитают за часть города, да только свиней и коров здесь куда больше, чем людей. Домов стоит четыря десятка, все кривые да куцые, как я и люблю. Народ тутошний мне тоже мил. Будто юродивые все». И это, судя по всему, одно из последних упоминаний о Мутняках, когда они были деревней.
Короче, сначала была река, потом появилась деревня, она стала частью города и тут-то и началось все самое интересное. Правда, продолжалось оно не очень долго. Старые дома пустели на глазах — кто-то помер, кто-то уехал. Послышались легенды о чертях и бесах, о нечисти и чудищах, что обитают в Мутняках. А все потому, что в это же самое время, как писали очевидцы, здесь, среди покосившихся домов, открылся таинственный Мутный рынок — место торговли краденным, брошенным и прочим странным товаром. От удивительных красот и невероятных редкостей до обычного табака и простых сладостей. Дела там якобы творились мутные, торговлю вели одни воры, пьяницы да искатели приключений. Покрывали эту тему на высшем уровне, то есть делали вид, что рынка никакого и нет, что брешит якобы народ. Если верить городским романсам, анекдотам и письмам ещё царских времён, то здесь можно было найти чуть ли не реликвии дохристовых времён, а в придачу к ним сыскать золота, женщин и дурмана. Вот что, например, писал о Мутняках всеми забытый очеркист позапрошлого века Иван Охтываев:
«Нет во всем городе мест более жутких, чем Мутные дворы. Говорят, будто раньше стояла здесь тихая деревенька. От нее остались лишь покосившиеся заборы и дома, в которых ныне обитает всякий городской и проезжий сброд. Колдуньи, блудницы, воры, головорезы. Вот кто теперь населяет Мутные дворы. А посреди всего этого ада, прямо на улицах, идет торговля. Кроме доброй дюжины редких книг, которые я сыскал здесь, на Мутном рынке, я отыскал древний тюркский оберег еще языческих времен, огромное серебряное кольцо, по всей видимости богатырских времен, и еще пару интересных вещиц, о которых и говорить стыдно, ибо подумают, будто я хвастаю».
В таком виде, если верить сомнительным источникам, Мутные дворы просуществовали лет двадцать, не меньше. Полиция не справлялась. Народ трепетал. Легенды и мифы о Мутняках становились популярными и доходили до самого царя. И вот в какой-то момент государь принял единственное верное решение. Половину дворов он велел снести и построить Малый монастырь. Он, видимо, действительно был крошечным, так как большой монастырь тут уже был и до сих пор стоит в Посадском районе. Другую половину земель было приказано продать всяким там высокородным гражданам, которые и застроили большую часть Мутных доходными домами, некоторые из которых и сейчас стоят на Канительной. Новые роскошные усадьбы строились на всех скоростях, старые сараи сносились еще быстрее, а на монастырь походу были брошены вообще все силы городских властей. В общем, за пару лет в Мутных переделали практически все. Но что-то пошло не так. Монастырь какое-то время стоял пустой, а через пару лет, когда его наконец-то заселили монахами, Явь вышла из берегов, затопила большую часть построек и монахи вернулись в Большой монастырь. В это же время соседние новостройки усадебного типа подверглись нападениям со стороны прежних хозяев — от злобы и зависти те грабили и жгли дома, громили и резали всех подряд. Именно тогда богобоязненный народ пустил слушок, что в Мутных дворах черти водятся.
А потом началась революция. На месте большей части усадеб выросли крепкие бараки и новые пятиэтажки, типа тех, что стоят на Коровьем. Монастырские остатки были отданы под склады, какое-то техническое училище, исследовательский институт всего на свете и прочие радости социалистических взглядов. На целых восемьдесят лет Мутняки почти превратились в тихий спальный район близ центра, хотя заселили его, конечно, не самыми спокойными людьми. Здешние бабки говорят, что жил здесь народ попроще. Отъявленных упырей среди них вроде как не было, зато пили в этих краях по-страшному. По их словам, в каждом втором доме Мутняков либо работала какая-нибудь рюмочная, в которой аккуратно спивались здешние работяги, либо просто втихую торговали алкашкой. Ясное дело, здесь бывали и драки, и кражи, и убийства. Но здесь уже встречались обычные люди — дамы с собачками, мужички с картишками, влюбленные пары с цветочками и другие ребята.
Вновь о Мутных дворах заговорили лишь в Стремные времена. Именно здесь, среди темных арок и закоулков началась война всех против всех. Тут опять торговали всем, чем нельзя было торговать — людьми, оружием, краденным и вообще. В одном из дальних дворов открылся ресторан «Царь», где собирались бандосы со всего города и решали вопросики. Многие местные за копейки продавали свои квартиры, лишь бы уехать подальше от всего этого. Некоторые не успевали свалить и бывали обнаруженными на местном кладбище у бывших стен монастыря. Короче, здесь всегда творился бардак — то банда Южного обстреляла банду Никиты Разбойника, то группа «Местные» убили самого Южного, за которого потом вписались гопники из группировки «Веселые ребята», которых потом забили до смерти остатки Разбойников. В общем, было весело. Но недолго. К концу Стремных здесь нарисовалась ужасно таинственная банда без имени и без главаря, которая, если верить прессе тех лет, перебила вообще всех, а затем свалила из Мутных дворов со всем награбленным добром. Возможно, они растворились в городе. Быть может, исчезли в других краях. Или были биты еще более крепким соперником. Этого не смогли выяснить ни журналисты, ни полиция, ни здешние бабки у подъезда. Однако с тех самых пор Мутные вновь зажили сравнительно спокойной жизнью — с жилыми домами, книжными лавками, тренажерными залами, винтажными магазинами и другими радостями жизни.
Если войти в Мутняки через Черный угол, то сразу окажешься в Дырявом дворе. Спустя сорок лет, здесь все еще работает легендарная «Дыра», которая повидала все. На исходе красного века это огромное полуподвальное помещение превратилось в тайный рок-клуб, который был и пивняком, и репетиционной студией, и чем-то еще одновременно. В Стремные времена «Дыра» стала большой концертной площадкой с залом на две тысячи туловищ и дико адской афишей, например. В спокойную эру «Дыра» въехала как последний оплот андерграунда — когда уже весь мир похоронил бритоголовых, ирокезов, лохмачей и челкорей, здесь все еще рубили хардкор, бегали по кругу, толкались и прыгали со сцены в пустоту. Однако, если зайти в «Дыру» сегодня, то ее не узнать. Андрей Рубаков, внук первого хозяина «Дыры», который и сделал из склада рок-клуб, быстро смекнул, что адепты древних культов хоть и одеваются в свои сорок с плюсом как подростки, но давно уже не справляются со слэмом, мошпитом и вообще тяжелой музыкой. Им, прости Господи, даже просто стоять перед сценой уже сложно — то спина заноет, то ноги сведет, то еще чего. Так вот, Андрей Рубаков поковырял в носу, взвесил все дела и принял важное конструктивное решение. Часть подвала он сдал каким-то торгашам под склад и пункт выдачи заказов, а все остальное решил резво переосмыслить в духе времени. Теперь там на сложных щщах сидят случайно выжившие эмокиды, жутко авторитетные скины, седоголовые панки на дичайших понтах, отожравшиеся хулиганообразные и другие многоклеточные. Пипец какие деловые. Все с ноутбуками, блокнотами, кипами бумаг. Типа все завязали, успокоились, повзрослели. Сидят, значит, работают. Такие блин бухгалтеры, как бы редакторы, вроде аналитики и прочие манагеры. Нормальный такой коворкинг. Обычный лофт. Почти безалкогольное меню, эспрессо в рюмках, американо в граненых стаканах, вода в пивных кружках. Конечно, пивко тут тоже льют. Но в строго ограниченных размерах. Из динамиков доносятся приглушенные винтажные звуки нестареющего металла. За баром — Андрей Рубаков. Худой, коротко стриженный, около сорока, в черной рубашке и не менее черных очках. Он провел в «Дыре» всю свою жизнь и знает всех, кто здесь бывает.
«Пойми, - рассказал мне Андрей, - обитатели «Дыры» — это гребанные динозавры. Все думают, что они вымерли, а они просто переоделись и спрятались в «Дыре». Конечно, все они старые подростки. Поседевшие, полысевшие, заплывшие жирком, они до сих пор одеваются, как дети, прокалывают себе ноздри и щеки, разрисовывают лапки и считают себя панками, металлистами и другими диковатыми существами. В обычной жизни — это простые врачи, инженеры, строители. Они справляются. Ходят на работу, снимают квартиры, воспитывают детей. Другие так и остались в андерграунде — они льют пиво, бьют татухи, торгуют пластмассой и рубят хардкор. И есть третьи — они избегают общества и работают только там, где можно обойтись без постоянного общения с простыми людьми. Бухгалтеры, инвесторы, айтишники, редакторы, дизайнеры. Вечером все оказываются в «Дыре». Мы даже умеем веселиться, но только не со всеми. Нас все еще считают уродами, падалью, дерьмом, подонками и чертями. Но знаешь, Боря, я никогда не видел людей честнее и добрее, чем те, кто сидит в «Дыре». Конечно, есть те, кто еще подбухивает. Да и святых тут нет. Но они съели столько дерьма и пролили столько слез, что вполне могут считаться великомучениками».
По вечерам здесь до сих пор бывает шумно — кто-то все еще отчаянно отплясывает под хард-техно или нормально отдыхает под медленный тяжеляк. В общем, странная атмосфера. Ну да ладно.
Следующее важное место на карте Мутных дворов спрятано в самом сердце этого заброшенного края. Это «Книжная лавка Боброва». Найти ее вообще невозможно, ибо это просто квартира на первом этаже жилого дома. Причем у дверей самого дома никаких указателей нет — только внутри, возле самой квартиры. Вход, понятное дело, по звонку. Темная прихожая уже много лет полностью завалена макулатурой — книги, журналы, бумаги и прочий хлам лежат друг на друге, валяются на полу, стоят на табуретках. Над головой светится, а чаще всего моргает одинокая лампочка. В общем, по всем показателям место кажется таким, в котором не особо рады клиентам. Первый раз, когда я тут оказался, я думал уйти. Но в двух шагах от меня была приоткрыта дверь, из которой донеслось «Ау!». В последний раз я просто улыбнулся и вошел в магазин, то есть гостиную.
Четыре стены наглухо закрывали старорежимные деревянные шкафы, несколько маленьких книжных стеллажей между ними превращали и без того маленький зал в горы книг, а посреди всего этого добра, за деревянным столом сидел Володя Бобров — здоровенная детина весом за центнер с бородой-лопатой и до ушей покрытая твидовым костюмом времен своего же прадеда. Мы расцеловались за Русь святую, справились о здоровьице и я пошел погулять среди книг.
Чтоб вы понимали, обычных книг в лавке Боброва не водилось. Ну, за редким исключением. По крайней мере раньше. Ни советов по садоводству, ни учебников для студентов и школьников, ни романтических историй, ни фэнтези. На полке с художественной литературой лежали контркультурные «Книга отвращения», «Среди уродов» и тому подобная блевотина. На стеллаже с политическими фолиантами стояли никому ненужные «Опыты сопротивления», «Методология бунта», «Оправдание революции», «Уличные бригады» и другие исследования онанизма для легкого чтения на ночь. Одна из стен была полностью отдана под социалочку — «Бездомная Россия» и «Из жизни бедолаг», «Героиновые годы: эпоха глобальной зависимости» и «Беседы с проститутками», «Хуже всех — эстетика деградации» и «На самом дне. Хроники алкоголизма». В общем, полная библиотека неудачников, бомжей, шалав и торчков. Все то, что так приятно почитать, сидя на мягком диване в теплой квартире с бокалом коньяка.
Но самым главным экспонатом был сам Володя. Он часами разговаривал о всяком дерьме, мог впасть в лекционный экстаз и целый день трындеть о методах культурного эскапизма, критиковать философию Гегеля, рассказывать о формах правления в древней Иудее или на серьезных щщах спорить о том, что чтение дневников Толстого круче, чем чтение детективов. Сюда приходили посмотреть на Боброва и послушать и его беседы с самим собой. И здесь реально можно было встретить всех — будь то студента гуманитарного института или многострадального академика, искателя приключений или отбитого неформала. И когда в «Книжную лавку Боброва» зашел следующий посетитель, я ничуть не удивился. Мужчина около сорока, седой полубокс, строгое черное пальто, кожаный портфель, прямые брюки. Такие ребята встречались здесь крайне редко. Но бывали.
- Так-так, - начал он, - здравствуйте!
- Вечер добрый, - ответил Володя.
- Чем это мы тут занимаемся?
- Вы не поверите, но торгуем книгами.
- И наверняка запрещенными... - мужик ехидно улыбнулся и указал пальцем на одну из книг на столе Твердолобова. - Что это у нас такое?
- Это, уважаемый, - Володя встал во весь свой богатырский рост и великодержавно извещал, - «Записки революционера» Петра Алексеевича Кропоткина. Княжеских, на секундочку, кровей. Рюрикович так-то. Его даже школьники читают. А вы, милейший, видимо не читали, ибо туповаты. Интересуетесь?
- Да как вы смеете? Нет уж, спасибо! Я буду жаловаться! Я напишу в городской совет!
- Потише, голубчик! Можете идти.
Случайный гость насупился, покраснел и смерил Вовку своим гадским взглядом. Поняв, что биться бессмысленно, бежать некуда, а стучать так-то не на что, господин в пальто аккуратно кивнул головой и тихонько ретировался.
Такие случаи бывали тут постоянно, но наезжать на Вову было бессмысленно. Биться со стукачами, недовольными бабками и прочими морализаторами было его вечным хобби — на любое «ну-ну» он отвечал статьями закона, на любое «так-так» у Боброва был подробный историко-политический комментарий, а на всякий наезд, то есть в натурально крайних случаях, в ход шли кулаки. Но до этого почти не доходило. Ну, может пару раз.
Книжная лавка Боброва существовала в Мутных дворах настолько давно, что никто уже и не помнит, в каком году она открылась. Снобы заходили сюда за нудными многостраничными трудами по гуманитарным наукам, в которых мало чего понимали. Отъявленные профессора покупали сочинения по несуществующим дисциплинам типа быдловедения. Ребята попроще хватали детективчики и романы о себе подобных упырях. Совсем отъехавшая интеллигенция брала халявные книжки, валяющиеся в темной прихожей. Как-то раз я из уважения прихватил себе пару книг мемуаров бродячих алкашей и распрощался с Вовкой. В остальном здесь нечего было делать — книжки почти не приносили денег, Бобров зарабатывал инвестициями и ставками, а лавку держал чисто по фану, заместо кабинета. Ну да ладно.
Все-таки чаще всего Мутные дворы фигурировали в прессе не из-за книжек. Даже в спокойные времена горожане частенько вспоминали Мутняки и олдскульную качалку «Тяжеляк», а также ее хозяина Витьку Погрома.
Витька Погром, он же Виктор Иванович Погремушкин, был потомственный силач. Правда, все его предки трудились обычными мастерами — строили дома, делали посуду, клепали всякие мелочи, в том числе детские погремушки. Но вот родился Витька и началось. Весом в сто пятьдесят килограмм жира и мышц, ростом в два метра, лысый и гладко выбритый Витька с младых ногтей понял, что не пойдет ни в ремесла, ни в науку, ни в политику. Подступали Стремные времена, и Витька никак не хотел остаться без куска хлеба. Уже мелким пацаном он вписывался в любую работу, требующую силы, выносливости и природного зла. За бабки он мог в одно лицо вынести дюжину пацанов из соседнего района, если об этом попросит кто-нибудь из местных приблатненных сопляков. Ясен хрен, после армейки Погром стал абсолютно непобедимой машиной, которому еще и досталось наследство — подвал, в котором десятилетиями работали мастеровыми его предки. Именно там, на месте станков и инструментов, появился тренажерный зал «Тяжеляк».
Тренажерки более убогой не найти даже в мифическом Мухосранске. Там ужасно все. Старые тренажеры выглядят хуже некуда, в залах постоянно воняет потом и табаком, пол залит пивом и кровью, а из колонки в коридоре ревет удивительной бездарности быдло-рэп. Просто жесть. За это его и любят. В этом зале нет тех, кто хочет подтянуть живот, сделать красивый рельеф или сбросить пару килограмм. В «Тяжеляк» приходят только суровые люди — отъявленные головорезы и отчаянная шпана, гопники на понтах и хулиганы с историей, конченные упыри и совсем поехавшие падонки. В общем, лучшие люди города, как ни крути. Сюда приезжают выпить, вспомнить «как было раньше», обкашлять вопросики и туда-сюда.
Сначала вы попадаете в общий зал в тренажерами, потом слева - небольшой легкоатлетический зал, справа — зал бокса. Именно здесь десять лет назад повязали банду Юры Бороды, здесь же были найдены трупы вора Олега Атлета и абсолютно великой Марины Бедной, которая пыталась на максималках контролировать работу группировок, контор и независимых беззаконников. Кто кого сдал, кто кого грохнул — так и осталось секретом для всех, включая Витьку Погрома. Было также решительно непонятно, как после всего этого дерьма качалку не прикрыли, но в дипломатических качествах Виктор Иваныча никто не сомневался.
Громче всего про «Тяжеляк», Погремушкина и Мутные дворы заговорили несколько лет назад, когда здесь случилась невообразимая по тем временам бойня, которую жалкие газетенки тут же прозвали «Великой Сечей при Мутных дворах». Есть целых три версии произошедших событий — газетная, официальная и народная.
Как утверждают свидетели и другие местные, все началось с того, что на сына Погрома, Ваську с таким же узнаваемым погонялом, быканул пацан из параллельного класса и соседнего района. Пацан тот был — Володя Кулак, из одноименной школы борьбы. Вовке было лет шестнадцать и все свои долгие годы он посвятил боксу и понтам. Было известно, что районных и городских титулов у него больше, чем самих турниров. Спортсмен месяца, боксер года, атлет недели и культурист сезона — все это Володька Кулак, или Человек спортивный костюм. Однако, несмотря на стопудовые спортивные заслуги, известен Вовка был как главный лузер города. Ему удавалось только пугать ботаников, отнимать телефоны у детей и получать люлей от всех гопников и торчков города. Но Вовка — честь ему и хвала — не сдавался. Говорят, что он изо дня в день забивал стрелки одним и тем же пацанам, пытался биться район на район или двор на двор, но постоянно отхватывал всем составом и с синяками бежал домой. Ну да хрен с ним, с Вовкой.
Короче, сюжет был простой. Кулак этот забился с Васькой один на один и приперся со своей свитой в тренировочных костюмах в Мутняки — типа доказать, что он везде самый крутой. Володька тут же принял стойку, попрыгал с ноги на ногу и принялся наносить свободные удары в пустоту. Пацаны за его спиной тут же стали полукругом, сложили руки крестами на животах и с ухмылкой уставились на идущего к ним Ваську Погрома.
Васька медленно шел вперед. На лице его было нечто типа скуки. Он встал напротив Кулака, посмотрел исподлобья на незваного гостя, опустил подбородок. И бросился в бой. Кулак быстро нанес пару ударов по Ваське, но тому было просто насрать — он их вообще не замечал. Погром пробил прямой и попал ровно в нос Кулака. Вовка пошатнулся. Но стойку не потерял и попытался ответить. Погром схватил его за руку и кинул на землю. Тот встал и попытался нанести еще удар. Васька схватил его еще раз, повалил на асфальт и поставил колено на живот.
- Ты чо приперся, убожество? Над тобой весь город ржет, придурок! Вали нахрен из Мутняков!
Победитель был очевиден. Но тут произошло страшное. Правила знают все. И все знают, что лучше их не нарушать. Но все постоянно хотят их обойти. И надеются, что это сойдет им с рук. Что их не заметят. Может быть, есть места, в которых это возможно. Но не в Мутных. Один из пацанов из свиты Кулака не выдержал. И пока Васька с Вовкой боролись на земле, он взял и пробил с ноги Погрому по ребрам. Такого Мутные не прощают. Из какого-то окна донеслось громогласное «Давай, говно!» и началось.
Ясное дело, за Вовку вписались другие боксеры из «Кулаков», такие же никудышные бойцы, как и он сам. Какое-то время «Кулаки» уворачивались от озверевшего Васьки. Да только младший Погром был воспитан в жесточайшей ненависти и бесконечной ярости, и первая бригада «Кулаков» была разнесена в пух и перья. Но Вовка, чмошник и гнида, прихватил с собой не только свиту на дюжину лиц. Со стороны Дачного переулка к месту встречи подтянулось еще несколько партий «Кулаков» от мала до велика. Приперся даже отец Вовчика — старый бандос на понтах и амбициях, но из бывших, давно потерявших хватку.
Увидев это, из всех местных окон высыпали два десятка мужиков. Еще два десятка выбежали из тренажерки. Кто-то еще вышел из соседнего двора. Людей Погрома было не меньше полтинника. Со стороны Дачного послышался шум и во двор вошло около тридцати человек Кулака. И началась мощнейшая рубка. Кулаки попытались прижать местных к стене, но у них ничего не вышло — люди Погрома знали свое дело и шли не драться, а уничтожать. Пара минут и от общего состава Кулака осталось около половины; все остальные лежали на земле. Мелкие пацаны дали деру. Еще минута, и все те из них, кто еще мог стоять, были окружены людьми Погрома и стенами домов. Никто не хотел сдаваться. Кто-то бился один на один. Другие в несколько щей прессовали кого-то одного. Кто-то из Кулаков вставал с асфальта и принимался бить Тяжеляков со спины. Кто-то даже пытался доставать ножи и кастеты. Полный ад. И тут стало еще хуже.
Послышались сирены. И пошла самая дикая мясорубка из всех, что видели Мутняки. Только увидев ментов, кто-то дал по тапкам и тут же был схвачен. Другие не унимались и продолжали биться против Кулаков или Тяжеляков. Наконец, самые одаренные богатыри, увидев людей касках, масках да еще и с дубинами в руках, сразу же плюнули на случайную зарубу и прыгнули на стражей порядка с новыми силами и вторым дыханием. Короче, как говорят очевидцы, выглядело это примерно так — во дворе, где был «Тяжеляк», шло мощнейшее сражение всех против всех, а по остальным проулкам и подворотням шли мелкие драки кого-то с кем-то. В общем, дрались реально все. А дальше говорят разное. Кто-то говорит, что менты открыли огонь на поражение, кто-то утверждает, что нарисовался старший Погром с огнестрелом и начал палить во все стороны. Так или иначе, вскоре подогнали еще бойцы с погонами и махачу пришел конец. Писали потом, что всего было задержано больше тридцати человек, еще около десяти жестко госпитализированы, еще трое записались в жмуры. Ну или типа того. Кто-то из погромских говорил, будто так и не встали на ноги человек десять, по больничкам разъехалось больше полтинника, по отделениям развезли вообще всех, но некоторых оставили куковать подольше, других поменьше, а третьим нарисовали строгачей и отправили подумать о жизни.
Как оно было на самом деле, никто так и не понял. Но Мутные дворы приуныли. Несколько дней по здешним квартирам, магазинам и кабакам ходили проверки. Кто-то свалил раз и навсегда, кто-то заныкался на время, иные пошли народно-коррупционным путем, других просто никто не заметил. Как, например, Анастасию Теплову и ее антикварную лавочку.
Да, это еще одно по-настоящему легендарное место — магазин Насти Тепловой. Он появился здесь в самом начале Стремных времен, когда обитающие в Мутных дворах жены суровых мужей стремились подчеркнуть свои богатства не выезжая за пределы родных краев. Назывался он тогда без капли понтов «Роскошь». Госпожа Теплова в то время была вполне себе красивой молодой женщиной широких барочных форм и состояла в браке с каким-то теневым человечком в какой-то промышленности, а любовь у нее была тут, в Мутных — ее платья, ее бриллианты, ее шляпы и так далее. Однако мода менялась, а саму Настасью Ильиничну начало подташнивать от воровского шика, блатного жаргона и всего вот этого. В один миг она схватила лютейшее озарение, стала завсегдатаем «Книжной лавки Твердолобова», похудела до неузнаваемости, сыпала цитатами великих людей и не расставалась толстенными медленными романами для самых умных, а заодно полностью пересмотрела взгляды на торговлю и переименовала магазин в Teplova concept store.
Если сегодня зайти туда, то вас встретит сама Теплова. Женщина предпенсионного возраста, она смерит вас максимально высокомерным взглядом и если ваш наряд покажется ей чрезмерно серым, слишком вульгарным, откровенно экспрессивным или ужасно дешевым, то она возьмет с вас музейную плату и лишь тогда позволит осмотреть ее владения. Среди них вы найдете одежду начала двадцатого века, украшения доисторических времен и предметы нечеловеческой древности. Но не дай вам Бог усомниться в их подлинности или же задать глупый вопрос, типа «Простите, что это такое?». В ответ Настасья Ильинична непременно проворчит в пустоту:
- Вы точно уверены, что пришли по адресу? Как же невыносимо общаться с людьми! Вы приходите в магазин антиквариата и не можете отличить оригинальные броши XIX века от якобы винтажной современной штуки.
Несмотря на свое поведение, ей прощают почти все, а круг ее постоянных клиентов растет не так чтобы очень, но и не особо уменьшается. К ней постоянно приезжают успешно деградирующие дети олигархов, давно потерявшие смысл жить тусовщики и другие сумасшедшие любители старины, всеми силами доказывающие себе и миру, что они дескать живут в позапрошлом веке, а не вот это вот все. Они накупают себе пиджаки и платья из далекого прошлого и едут отчаянно кутить к таким же эксцентричным и рафинированным клоунам, которые сидят в одних и тех же декадентских кабаках и жалуются на времена и нравы. Именно подобным персонажам дозволено на «ты» общаться с ее величеством Настасьей Ильиничной — они приходят в бывшую «Роскошь» почти каждый день и все еще выглядят как бедолаги.
Понятное дело, не каждый готов мириться с высоким снобизмом Настасьи. Чаще всего про нее пишут примерно так: «Героиновая шалава. Купается в роскоши, толкает дурь, смотрит на тебя так, будто сейчас блеванет. Отвратительное место». Несколько раз на нее пытались писать доносы за торговлю наркотой, за отмывание бабок, за нелегальный сбыт краденного. Хрен там! Теплова выползала из любого дерьма с пуленепробиваемым лицом уставшего позера.
- Последний раз, когда я здесь был, - проговорил Авдотьин, смотря куда-то в пустоту пьяными глазами, - я полчаса слушал сложные музыкальные завывания в обществе постоянно скучающих ветеранов подполья в замшелом клубе «Боб», потом быстро поужинал бургером и лимонадом «Дома» в кругу престарелых хипстеров и заглянул в окно галереи «О» с фотографиями грустных полуголых тел. Я прошел через таинственные заброшки, монастырские постройки, бараки, избы, пятиэтажки, темные скверы, проулки шириной в локоть, здания неизвестного происхождения, секретные рюмочные, закрытые рестораны и магазины всякой всячины, вышел на улицу и принял решение больше никогда не возвращаться в Мутные дворы.
- И вот ты снова здесь, - донеслось с соседнего столика, за которым сидел лысый парень лет двадцати пяти с глубоко поникшим видом.
- Как и ты, Тема, как и ты.
- Как и я, да, - ответил тот и посмотрел на Руднинского. - Мой вам совет, молодой человек. Бегите отсюда как можно быстрее. Найдите новую работу, отыщите любовь всей своей жизни, займитесь спортом, научитесь играть на скрипке. Но обязательно бегите из Мутных дворов.
- Вот только твоих советов нам и не хватало! - прилетело от кого-то из гостей.
- Тема, заткнись! - хохотал один из мужиков в углу зала.
- Отключайте Курлакова! Мы же приличные люди.
ПРИЛИЧНЫЕ ЛЮДИ
***
Знаете ли вы Артема Курлакова? О, знаменитый Артем Курлаков! Его фамилия светилась на каждом дерьмовом сайте, печаталась в каждой районной газетке и скакала по всем социальным сетям. Это ведь он, Артем Курлаков, почти в одиночку написал все эти тысячи, если не миллионы, текстов о самом главном!
«10 правил богатых людей», «10 секретов счастья», «Что на самом деле нужно девушке?», «Как правильно ставить цели?», «100 самых важных книг мира».
Да-да, все это он, Артем Курлаков. Каждый день, с утра до вечера и с вечера до утра. Дома, в кафе, в редакции, в такси, в трамвае. Курлаков не щадя своих лапок и экрана телефончика строчил свои советы, правила, рейтинги, списки и прочее дерьмо. Спросите его, чем он занят, и он сразу же расскажет, что пишет «10 правил настоящих женщин» для журнала «Марина», «20 лучших фильмов о любви» для «Город.ну» или «Искусство быть счастливым. 5 простых советов опытного психолога» для еще какого-нибудь проекта типа «Совет». Каждый день. В остальное время — постоянные интервью. Скажите, Артем, что отличает успешного человека от неудачника? Артем, как понять, что у человека депрессия? Верите ли вы в карму, Артем? А что самое важное в жизни? Всегда. Постоянно. Без остановок. Успех, счастье, богатство, любовь, дружба, здоровье, все дела. Курлаков фигачил за всю хурму и получал с того более чем приличные бонусы. Миллионы просмотров, триллионы лайков, миллиарды подписчиков и тонны денег.
И тут что-то пошло не так.
Дело было, значит, год тому назад или около того. Курлакову не то написал, не то позвонил какой-то редактор какого-то сайта и попросил написать к 23 февраля какую-то ежегодную хрень, типа «10 качеств настоящих мужчин» или «10 простых правил сделают из тебя настоящего мужика». Ну, все вот это дерьмо про ответственность, силу духа, характер и вот это вот все. Текст, которым стопроцентно поделятся все дрочливые скуфы, бездетные алкаши и сорокалетние девственники. Короче, обычное дело, Артем тысячи раз писал все это под разным соусом и разными словами. И Курлаков на автомате сказал: «Ага, конечно, легко».
Он сел на диван, открыл ноутбук и началось. Сперва он просто смотрел на белый лист, потом немного побарабанил по клавишам, удалил, снова побарабанил, опять удалил. И принялся за то, к чему шел уже многие годы:
«Да шли бы вы в жопу! 10 правил настоящих мужчин? Вы серьезно? Нет никаких правил. Только какие-то избитые фразы, которыми прикрываются жалкие и унылые чмошники. Добро пожаловать в мир, где можно поделиться красивой цитатой, типа: «Настоящий мужчина всегда берет на себя ответственность!», а потом сбежать из семьи, кинуть коллег на бабки и спрятаться под крыло богатой милфы. Главный принцип нормального мужика — никогда не читать советов настоящим мужикам. 10 правил настоящих женщин? Да вы с ума сошли! Такие же, ля, как у настоящих мужчин. Перестаньте строить из себя кого угодно и просто живите, мать вашу! Я тысячи раз писал вам том, что вы должны слушать себя, наслаждаться сегодняшним днем и все такое. Хрен там! Как жили в говне, так и живете. 10 секретов богатых людей? Так вам и рассказали, ага. Секреты успешных людей? Работай, строй планы и не ссы! 10 способов сохранить отношения? Ненавижу!»
Короче, Курлаков разносил всех и вся — нытиков, потеряшек, скуфов, альтушек, нормисов и других удивительных тварей. Нет смысла полностью цитировать его знаменитый плач. И без того понятно, что это было эпично. Адепт великого учения о постоянном саморазвитии, член ордена успешного успеха и первый советник министерства счастья, Тема взял и запостил этот текст во всех своих соцсетях. Через пару часов его фамилия была удалена со всех интернет-страниц, от него отписались несколько тысяч электронных человечков, телефон разрывался от звонков, а Курлаков стоял голышом посреди гостиной, курил и представлял, как наконец-то посвятит свою жизнь фундаментальному изучению античной культуры и комментированному анализу ключевых произведений средневековой литературы. Он пил несколько месяцев почти без остановок. Спал на улицах, бегал от ментов, тусил с бомжами, связался с непонятными людьми и кое-как очутился в «Проходняке». В общем, кое-как Курлаков встал на ноги, задружился с новыми ребятками и пошло-поехало.
И все было бы хорошо, но иногда Артема накрывало и он принимался вновь сыпать советами, цитатами, правилами и другими сомнительными данными, которыми всех порядком подзатрахал. Он не успел и слова вымолвить, как подле него вырос худощавый бородатый мужчина лет не более чем тридцати, одетый так, точно только что сбежал с собрания большевиков.
- Артем, пожалуйста, давай без этого, - говорил он. - Вы только на него не гневайтесь, - обратился он к Руднинскому и Авдотьину, - у него бывает.
Митька пригляделся к лицу болезненного гражданина, добавил немного фантазии — то есть мысленно снял с него кепку и состриг бороду — и тут же вспомнил его! Перед ним стоял не много не мало Евгений Пряников, один из самых амбициозных политиков его поколения и чуть ли не кандидат в президенты.
***
Евгений Иванович Пряников был ужасно известен в политических кругах несколько лет назад. Его по-настоящему любили и уважали многие. Он получил блестящее образование на историческом факультете Главного университета страны, а затем там же защитил кандидатскую по политологии. В Коммунистической партии, в которой он начал свою карьеру еще студентом первого курса, он сразу пошел в гору, но довольно быстро разочаровался в красноватой философии и старорежимном стиле, а потом сделал ход конем и к третьему курсу начал работать в креативном звене консервативной партии «Сила». Правда, там тоже не особо задалось — его скоро начало подташнивать от местной атмосферки, от величия и могущества слабохарактерных дрищей. В общем, к концу университета Пряников свалил из всех партий и работал на проектах — то в министерствах, то в администрациях. Его котировали как талантливого чиновника, предприимчивого управленца, глубоко мыслящего политика и все такое. К концу учебы в аспирантуре он прибился к Либеральной партии, в которой уже через год занял место заместителя руководителя фракции. Однажды утром, на очередном собрании партии, его кандидатуру выдвинули на позицию главы партии. Как водится, Евгений Иваныч с радостью принял предложение. Но, как и в случае с Курлаковым, жизнь распорядилась иначе.
Не прошло и пары дней, как вся пресса начала писать огромные простыни о том, что вот Пряников — это, дескать, будущее отечественной политики. Что вот с ним, мол, страна будет в надежных руках. Что именно он победит всех на свете, потом всем на свете поможет и так далее. Ни одна правая газетенка, ни одни левый сайтик, ни один центристский ресурсик и думать не могли о том, чем ответит Пряников.
Несколько недель он молчал. Ни одной новости, ни одного комментария, ни одного поста. В партии пошел слушок, будто Пряник слился. В народе начали строить догадки, что Женек оказался липовым героем — мол его подкупили не то западные инопланетяне, не то агенты древнего зла, не то он сам оказался доисторическим вурдалаком и планировал уничтожить святой наш народ.
За месяц до партийных выборов кандидатуру Евгения Пряникова сняли и он сразу ответил напалмом. Все это время Женя сидел у себя дома и строчил мощнейшую из своих работ — ставшую легендой статью «Против политики», где он размазывал по стенке буквально всех. Левых — за путь на дно, моральную деградацию и смерть мысли. Правых — за вялую политику, слабые кулаки и проблемы с потенцией, которую он называл демографией. Вот, например, такая цитата из Пряникова: «За несколько лет уличная политика превратилась из суровых драк фашистов против анархистов в бессмысленные переписки в интернетушке, где только и делают что меряются размерами давно повисших болтов, пока консервативные коммунисты и либеральные консерваторы в думе пытаются изображать борьбу интересов этих самых якобы уличных бойцов». Ясное дело, после публикации этого документа Женьке пришлось сразу же лечь на дно. Он продал все, что мог продать, отпустил бороду, сильно схуднул и растворился в Мутняках.
Пряников обнял Курлакова и тихо-тихо потащил его прочь Авдотьина и Руднинского, за стол в самом углу ресторана. Туда, где сидел старец с размашистой бородой. И только-только они присели рядом со стариком, как он поднялся и пошел в сторону Руднинского.
***
- Добрый вечер, молодой человек, - заговорил старик тем самым успокаивающим голосом, которым могут говорить одни лишь старики, особенно если они профессора культурологии и истории искусства. - Могу ли я узнать, что привело в «Проходной дом» такого человека, как вы?
- Добрый вечер, - ответил Митька. - Признаться, я просто искал, где бы выпить.
- О, это очень интересно. Простите мне мое любопытство, голубчик, вы верно меня не знаете. Меня зовут Анатолий Владимирович, я читаю историю культуры в Главном университете, и меня жутко интересуют многие вещи, связанные с чем-то таинственным и странным.
- Очень приятно.
- Дело все в том, что уже многие годы я работаю над большой книгой про Чертовы дебри, но вы о них, верно, и не слышали ничего, голубчик.
- Никак нет, - рефлекторно ответил Руднинский, хотя в голове уже кружились вопросики.
- Конечно, если быть точным, то я вообще исследую культуру чертей, как бы странно это ни звучало. Я смею полагать, что многое, происходящее в Мутных дворах, связано именно с чертями. Возможно, именно они зовут нас сюда выпить или поесть, потанцевать или подраться. Если позволите, я расскажу вам кое что.
Как и все в «Проходняке», профессор ужасно любил трепаться, рассказывать байки, делиться слухами и все такое. Поэтому он сразу присел бедному Митьке на уши и начал свой рассказ о Чертовых дебрях, который жители Мутных знают наизусть.
***
Первое упоминание Чертовых дебрей относится к концу XIX века — именно тогда поэт и пьяница Вадим Хватов записал в своем дневнике: «Не люди здесь живут, а сущие черти. Среди непролазного леса у Нержи обитают дикари, питающиеся тухлятиной, гнилью и отбросами. Сколько их там — не знает сам дьявол». Естественно, ни один серьезный человек не принял слова Хватова всерьез. Более того, сам поэт через пару дней писал в своем же дневнике: «Бог знает что творится. Исходил всю Нержь и не встретил ни одного черта». Он так и не смог отыскать Чертовы дебри. Или смог. Через несколько дней он исчез и был зачислен к числу пропавших без вести. Ну да ладно.
Если выйти из Мутных дворов через Дачный переулок, то попадешь в Старый Ботанический сад — место не особенно опрятное и совсем не облагороженное. В нем есть края, где вообще не ступала нога человека. К таким, собственно, можно легко отнести долину Нержи. Сегодня уже и не вспомнить, что именно привело меня туда, в эту богом забытую глушь, вдали от прямых дорог и больших домов, но я сразу же вспомнил и таинственное исчезновение Хватова, и детские сказки про Чертовы дебри, и где-то случайно услышанные народные стихи о страшном населении Нержи. Улыбнулся, огляделся и пошел к реке по мелкой, едва заметной тропе, ведущей вниз.
Весь овраг покрыт деревьями, кустами и высоченной травой так, что кроме них не видно ничего. Я остановился на небольшом стоптанном пяточке и присмотрелся. Действительно ничего, кроме листвы да ветвей. Почти идиллическая картина природы. И посреди этой дремучей зелени — крошечное пятнышко дыма. Напрягаешь зрение — и еще одно. Я вгляделся в непролазный лес и понял, что вижу нечто, напоминающее крышу дома. А рядом с ним какой-то шалаш. Сжав живот и кулаки я сделал шаг вперед и вдруг понял, что вообще не представляю, как идти в эту тьму. Увы, идти мне туда и не пришлось.
Кто-то схватил меня за руку мертвой хваткой, резко дернул вперед и, вообще не замечая веток и отчаянно крича «Пойдем, побегаем!», на всех скоростях поскакал в лес. Я едва поспевал и даже не пытался высвободиться. Мне оставалось только материться и кричать, когда очередная деревяшка прилетала мне в плечо или какая-нибудь колючка царапала щеку. Но ничего, нормально. Наконец, мы остановились.
- Так, - гаркнул я и уставился на стоящего напротив, - ты кто такой?
Существо это было сравнительно мелким, по типу небольшого сгорбленного человека, поросшего шерстью. Он диковато и очень весело улыбался, подпрыгивал на месте и качал голой.
- Я Коля, - радостно сказал он. - Я черт.
- Ааа, - ответил я и вытер лицо от капель крови. - И чего, как?
- Как-как? Нормально, - будто каркая сказал Коля, - ты чего скучный такой? Ты же должен был заорать, испугаться и дать деру. Я же черт. Черт!
- Слишком веселый, чтобы бояться, - сказал я и тут же пожалел об этом.
Лохматое нечто под именем Коля набросилось на меня и повалило на землю. На борьбу это не походило — точно мелкая обезьяна или пес, Коля скакал вокруг меня, не давал встать, хлопал по лицу и животу, заламывал руки, а если я пытался остановить его, он с радостью падал на землю и, не отпуская меня, начинал валяться, кататься и брыкаться с удивительной скоростью. Не в силах сопротивляться этому урагану, я расслабился и ни с того ни с сего заржал во весь голос. В ответ на мой хохот Коля загоготал еще громче, а я поднялся на ноги и вслед за ним начал прыгать и скакать.
И бегал до тех пор, пока не увидел, что на наши крики сбежались другие черти. Краснокожие, черноглазые и покрытые то шерстью, то чешуей, то дубовой корой, они стояли рядом с другими, внешне почти неотличимыми от простых людей, но все-таки тоже чертями — у одного рожки торчат, у другого ножки вывернуты и копытца блестят. Подле них стояли совсем уж удивительные свиньи на паучьих ножках, кошки с головами жаб и десятки разнообразных змей и ящериц с лапами, руками, крыльями и плавниками.
Как я в тот миг не наделал в штаны — до сих пор загадка и для меня, и для других. Я посмотрел на Колю. Он улыбался и хлопал в ладоши.
- Чего стоишь? - крикнул кто-то из толпы. - Давай побесимся!
- Будет больно!
- Будет страшно!
- Будет громко!
- Будет весело!
На секунду вся эта толпа пришла в движение и я видел, как змеи с руками людей кусают друг друга, как крылатые кабаны толкают саблезубых волков, как рогатые кони топчут гигантских ящериц, а те, кто похож на людей, хлещут себе подобных по лицу палками и руками. Но я даже не успел испугаться. Ко мне напрямик мощными шагами двигался чернобородый худой старик.
- Так, - сказал он, - пошли отсюда!
Он схватил меня за локоть и потащил за собой. Я едва успевал озираться и с трудом понимал, куда мы идем, но в конце концов заметил ту самую крышу, на которую обратил внимание, стоя у края оврага. То был довольно внушительных размеров шалаш посреди размашистого дуба, прямо на его ветвях. Я хотел было спросить, что это, как старик взял меня подмышки, мощным рывком закинул в свой Дубовый дом и посадил в кресло.
- Миллионы сказок и тысячи легенд! - Дед уставился в пол и принялся ходить туда-сюда, бурча себе под нос. - А они все еще ищут Чертовы дебри! Вот что тебя сюда занесло?
- Прошу прощения.
- Он просит прощения, ему ужасно стыдно, позвольте ему просто уйти восвояси, он не сделал ничего плохого, - старик ворчал без устали, не останавливаясь ни на секунду.
- Прошу прощения, - повторил я, - вы же Михаил Яков?
- Ооо, - отозвался старик.
О да, это был он, Михаил Яков — городской сумасшедший, путешественник, автор приключенческих рассказов и мелких легенд. А заодно ведущий специалист по демонологии, трижды кандидат философских наук, автор сотен статей по истории мистической литературы и древней мифологии. Старик настолько великий, что сам стал легендой в прямом смысле слова. В черном размашистом сюртуке, бесформенных брюках и деревенских ботинках, он со своей величавой черно-седой бородой казался героем старой сказки. Некоторые горожане верили, будто Яков — исчадие ада, отражение зла и чуть ли не дитя сатаны. В общем, вопросики к нему были.
- Полагаю, молодой человек, - сказал старик и поднес к столу большие чайные кружки, - вы хотите что-нибудь узнать.
Абсолютно не представляя, с чего начать разговор, я хлебнул травяного чаю и некоторое время просто мычал. Старик, увидев это, улыбнулся. В голове у меня летали демоны и черти, драконы и вурдалаки, кентавры и пегасы. Видимо, Яков прекрасно это понял и стал говорить сам. Мне оставалось лишь записывать с его слов:
Никто не знает, когда именно появились Чертовы дебри, но почти непролазный лес существовал здесь всегда. Никаких упоминаний о внезапном появлении чертей в зарослях у Нержи тоже нет — или же они навсегда утеряны и уничтожены. Этого никто не знает. Сами же черти не особо любят историю. Они гораздо больше любят веселиться.
Более того, если верить Якову, то до сих пор неизвестно, кто вообще такой черт. Стать чертом по его мнению можно несколькими путями. Первое — родиться чертом. Они появляются у обычных людей, но должны быть рождены в определенный момент, и это уже чистой воды вопросы судьбы. Второе — вырасти чертом. То есть усиленно веселиться во всю мощь с нескрываемым энтузиазмом и при этом не впадать в ярость, гнев и уж тем более уныние. Правда, в таком случае ни рогов, ни хвоста ждать не приходится. Третий вариант — стать чертом абсолютно случайно, но тут тоже есть две версии, а именно: через древние реликвии сильных чертей или через проклятья. Вот.
Если говорить про внешность чертей, то, среди них есть существа удивительной наружности, а есть и те, кого легко можно встретить в трамвае. В ком-то больше от человека, в ком-то — от черта. Одному достались козлиные рога, ярко-красная кожа или несколько пар глаз. Другой вообще живет в теле кабана или с головой змеи. Третьему просто достался чертов нрав и он выглядит также, как все, но немного веселей. Тысячи лет чертей рисовали людьми с козьими рогами, ногами и хвостом. Писали, будто вместо ступней у чертей копыта, а за спиной крылья не то ворон, не то летучих мышей. А еще говорили, что вместо носа у черта должен быть свиной пятачок. Сегодня Яков убежден только в трех вещах:
Первое. Черти ужас как любят паясничать и веселиться. Нет балагуров больших, чем они. Это они зовут тебя выпить еще и еще, а потом танцевать в фонтанах, петь песни, драться, гулять по ночам и приставать к чужим женам. И все это без капли злого умысла.
Второе. Черти ужас как сильны. Причем сильны именно что по дури и угару. Поднять быка, пробить стену дома, бежать весь день через лес и прыгать через горы — легко, если весело. Более того, они почти не чувствуют боли, а если и чувствуют, то это еще больше веселит их, а веселье наделяет придурков силой.
Третье. Все они, что с песьими головами и орлиными крыльями, что наоборот козлы с человеческими лицами, легко оборачиваются в простых людей. Это, говорит Яков, чудеса эволюции и адаптации. Они ходят на работу в костюмах, живут в обычных квартирах и даже порой заводят семьи с простыми людьми. И лишь иногда прибегают в Чертовы дебри, где могут нормально потусить — бить друг друга, летать и плавать, кричать и рычать, кусаться и царапаться, бегать, прыгать, танцевать и гримасничать.
Их принимали за бесов, демонов и даже за злых богов. Ими пугали детей и взрослых. Из страшных и ужасных тварей они сперва превратились в бесноватых дураков, а потом и вовсе в сказочных персонажей, в которых никто не верит. А те, кто верит — те охотятся. На черном рынке, уверяет профессор, можно найти рога, когти, бороды и головы чертей. Он даже считает, что сегодня черти боятся людей. Ну да ладно.
И вот, допив чай, я поблагодарил Якова, открыл дверь и остановился в дверях, чтобы понаблюдать за Чертовыми дебрями с высоты шалаша. Весь овраг был в движении — черти бегали по кругу и лазали по деревьям, лупили друг друга и трахались в кустах, кричали птичьими голосами и даже летали среди ветвей.
- Ты можешь написать об этом статью, - сказал старик, - или рассказать всем своим друзьям. Никто не поверит.
Он обнял меня, оттолкнулся от пола и одним махом перепрыгнул через Чертов овраг. Мы оказались на той же площадке, где я впервые заметил крышу его шалаша. Мы распрощались как старые друзья и я поплелся вверх по тропинке навстречу цивилизации.
- Смотри, чтоб рога не выросли! - крикнул Михаил.
Я махнул ему рукой, улыбнулся какой-то слишком уж широкой улыбкой, почувствовал, как сжались челюсти и загорелись глаза, быстрым шагом пошел вперед. Мимо кто-то пробежал. Или что-то. Я на секунду обрадовался и подумал: «Весело! Весело! Весело!». И дал деру. Вот с тех пор я все ищу и ищу.
- Ладно, старик, завязывай, - к столу, за которым сидели профессор, Авдотьин и Руднинский, подошел Гришаня. - Парень можно сказать только в себя начал приходить, а ты ему сразу про параллельные миры, культуру чертей и поэзию печали. Ну ты чего? Нельзя же так.
- Прошу прощения, - откланялся Анатолий Владимирович, - доброго вечера! Но помните, что это черти могли зазвать вас в Мутные дворы. Будьте внимательны, соблазны кроются на каждом углу. И одному богу известно, черт или человек сидит с вами за одним столом.
На этом профессор закончил, поднялся с табуретки и пошел обратно за стол, где его ожидали Курлаков и Пряников.
- Не обращай внимания на Владимирча, он мыслит настолько широко и глубоко, что понять его может только он сам.
- Понятно.
- Ну ты как? Нормально?
- Да, спасибо, все хорошо. Вы уж меня простите, что я там вас ударил. Действительно может черт попутал.
- Не иначе, да, - улыбнулся Гриша. - Давай, пойдем обратно к бару.
***
Они поползли в сторону барной стойки, за которой уже сидело еще несколько человек. Один их них, крупногабаритный лысый мужик на сложных щщах и черном костюме бандитского типа, смерил Митьку хмурым оценивающим взглядом, поморщился и шлепнул Руднинского по спине.
- Ты главное не ссы, епта.
- А с чего вы, простите, взяли, что я, извините, ссу?
- Да по тебе же видно, епта, что ты все время ссышь. Мне про тебя Гришаня уже всю хурму рассказал.
То была очередная легенда «Проходняка», великий Андрей Деревенский, жизнь которого прошла среди бандосов, ментов и понторезов, насмотревшихся боевиков про бандосов и ментов. А потому он до сих пор ностальгирует по былым временам и старым друзьям, большая часть которых либо присели ненадолго, либо земля им пухом. И ладно бы Деревенский тихонько предавался воспоминаниям дома с рюмкой, так нет — его всякий раз тянет написать многостраничный кирпич, который он с помпой презентует в каком-нибудь пафосном цыганском ресторане и громко заявляет, что это великий русский роман на уровне Феди и Левы. Последняя его книжонка — автобиографический роман-монолог «Да пошли они!» — стал одновременно исповедью, криком души и собранием анекдотов. Все триста страниц главный герой, то есть сам господин Деревенский, владелец строительной компании, черный букмекер и профессор математики в одном лице, садится в машину, включает музыку погромче и орет в пустоту. Начинается все, ясное дело, с крика: «Да пошли они в жопу!». Коллеги, которые хотят кабинет пожирнее; заказчики, которые хотят побыстрее и подешевле; конкуренты, которые закидывают жалобами и стучат в налоговую; враги, которые подкидывают дерьма. Деревенский посылает в жопу решительно всех. В общем, обычная битва человека с мирозданием. Где-то к пятидесятой странице становится адски смешно, даже если было скучно. Ближе к сотой от этих разговоров с самим собой начинается тянуть в сон. Но зато Деревенскому звонит жена Нина и заявляет, что уходит от него, урода, на что Андрюша отвечает ещё сотней страниц с матюками, криками и пеной изо рта. К концу этого нервозно-романтичного спича на Андрее уже нет лица и он звонит бывшему корешу своему Мишке, жалуется на жизнь да вспоминает детство с кастетами и ножами, а тот выдвигает ему целую телегу советов и рекомендаций, каждую из которых Деревенский разносит под ноль, посылая в жопу отдых на даче, йогу и цигун, шлюх, пиво-водку-шашлыки, психологов и коучей. В конце концов он кричит в трубку «Пошел ты жопу!». И на этом ставит точку, так и не ответив на вопрос, на кой черт все это читать? Ну да ладно.
Так или иначе, сегодня Деревенский весь день читал рецензии на свой великий роман, который разнесли все — от студенческих газет до крупнейших городских журналов. Вечером он сел в машину, включил максимально тяжелый металл и с полчаса просто орал в пустоту, а потом собрал в руки все свои силы и напомнил себе о самом важном: «До чего же хороши были блины у Настасьи Сергеевны!». И тут же поехал в сторону Мутных дворов, в «Проходной дом», к бывшей невесте своей, нынешней жене Михаила Бардова.
- Так что ты поверь, Митька, - говорит Деревенский, - главное не ссать! И не сходить с ума по пустякам. Ты вон почему грустишь?
- Да так, - ответил Руднинский.
- Давай, выкладывай.
- Я кабинет хочу.
- Чего?
- Кабинет. У меня должность старшего секретаря, мне положено. А не дают.
- Так вон оно чего!
- Ага.
- А на кой хрен он тебе нужен?
- Нужен!
- Так, Митя, говорю тебе. Либо не ссы и добивайся кабинета. Либо не сходи с ума. А то закончишь, вон, как Илюша Дудаков.
- Это еще кто? - удивился Твердолобов.
- Да, - Деревенский махнул рукой, - умер недавно.
- Это который Гоголя переписывал?
- Ага.
- Чего?
***
Новость о смерти Ильи Дудакова не вызвала серьезной реакции в соцсетях и была проигнорирована крупными СМИ. В нескольких новостях о его смерти его называли политиком, писателем, философом и даже преступником, что лишь подчеркивает многогранность этой на редкость странной фигуры. Кем на самом деле был сумасшедший Дудаков так и останется секретом даже для тех, кто его знал. Зато о том, кем казался Илья Дудаков себе и окружающим мы можем говорить уверенно и бесконечно.
Впервые фамилия Дудакова прозвучала на всю страну десять лет назад, когда Илья Серафимович предпринял сомнительную попытку баллотироваться в президенты. Его кандидатуру забраковали почти сразу же. С юридической точки зрения его упрекали в четырех годах отсидки за взятки. Со стороны морали давили на то, что Дудаков слыл бабником и безбожником. Наконец в нескольких интервью, которые кое-как вышли в нескольких мелких газетках на тысячу экземпляров, он выступил с идиотскими предложениями о создании литературно-религиозной конституции, в которой вместо законов должны были быть напечатаны цитаты Чехова, Достоевского, Толстого и других ребят. Как именно он планировал это реализовать так и осталось загадкой — зато стало ясно, что Дудаков уверенно и вполне контролируемо сходит с ума. Он моментально стал героем нескольких фельетонов, персонажем пары язвительных статей комедийно-политического характера и тысячи мемов. Короче, целый год над ним ржали во весь голос все кому не лень от начинающих стендаперов до эстрадных юмористов на опыте, от ведущих новостей до университетских профессоров. И ржали до тех пор, пока Илья Дудаков не выступил в новом для себя жанре. Он выпустил сборник стихов, который был принят настолько горячо, что бомбануло у всех и вся. Абсолютно бездарные, стишки эти были подкреплены пафосом такого масштаба, что Дудакову пришлось приплачивать всякого рода критикам за хоть какую-нибудь публикацию, в каждой из которых его выставляли поэтом высшего пилотажа. Ну, за исключением тех редких очерков, что были написаны без предварительных финансовых ласк. Вот в них автора разносили в пух и перья — его называли худшим, что было в русской литературе. Довольно жалкие сюжеты почти деревенской лирики он зачем-то пытался запихнуть в некое подобие не то белого стиха, не то верлибра, а вот высокие и помпезные образы из од и поэм глубокого прошлого зачем-то превращал в нечто вроде детских стишков.
И тут Дудаков решил попробовать себя еще разочек. Но теперь уже в прозе. За считанные дни он написал роман «Воля», который снабдил удивительным предисловием, которое цитировали все критики страны:
"Роман, который вы держите в руках, является вершиной литературного творчества. Никогда прежде человечество не сталкивалось с произведением такого качества, такого масштаба и такой силы. Не будет преувеличением сказать, что "Воля" гораздо интереснее работ Толкина, ярче Конан-Дойля, глубже Достоевского и стоит много выше, чем философские труды Аристотеля и Лао Цзы. Однако, мой дорогой читатель, осилить этот трудный роман сможет далеко не каждый".
Увы, сразу после вступления Дудаков полностью теряет здравый смысл, его невероятно одухотворенный мозг улетает вслед за поехавшей кукухой.
Ни один человек в сознании, будь то школьник коррекционного класса или кандидат математических наук, не сможет объяснить, что хотел сказать автор. Литературный критик Арабцев в журнале "Каракули" писал, что перед нами дескать "Игра в бисер", написанная языком Керуака в форме детективов Борхеса. Правда, господин Арабцев пишет так примерно про всех. А вот Нина Борисова-Николаева в своей "Закладке" говорила, что "Воля" Дудакова — это испытание и роман этот следует читать не для наслаждения, не для отдыха и даже не для саморазвития. Она убеждена, что по прочтении "Воли" читатель испытает спортивный кайф от того, что справился с этой полосой сложнейших препятствий. Обозреватель журнала "Лист" Георгий Вобла открыто критиковал Дудакова за полное отсутствие вкуса, безжалостные интеллектуальные понты и неумение складывать буквы.
Не выдержав этой критики, Дудаков принял важнейшее решение — стать своего рода отшельником, то есть спрятаться в своем загородном доме, окружить себя охраной, минимизировать контакты с внешним миром и сделать все возможное, чтобы его семья не столкнулась с той агрессивной бессмысленностью, которой, по мнению Дудакова, пронизан весь мир.
Однако, даже здесь, в глухой деревне Аудово, Дудаков вел жизнь максимально бодрую — в окружении соратников, которые кормились с его наполовину бандитской руки уже много лет, он продолжал весьма успешно заниматься вкладами, валютно-бумажными операциями и другими экономическими видами спорта. Кроме того, Дудаков не оставлял литературы.
Слухи о его библиотеке ходили несколько лет. То тут, то там кто-то из его приближенных рассказывал какие-нибудь диковатые истории о том, что Дудаков дескать переписывает "Капитанскую дочку" или "Моби Дика". Потом фамилию Дудакова заметили в нескольких книжных магазинах — он значился автором "Братьев Карамазовых", "Чайки" и "Отцов и детей". В новости этот сюжет почти не попал, однако слушок пошел, и после этого Дудаков совсем закрылся в своем особнячке. Закрылся, чтобы продолжить начатое.
По словам нескольких охранников особняка, хозяин работал не покладая рук. С утра до вечера он переписывал Шекспира, Сервантеса, Толстого и Горького. Где-то Дудаков менял место действия, в других случаях вырезал целые сюжетные линии или корректировал ход мысли персонажей. Видимо, ему настолько надоело общество настоящих людей, что единственными его собеседниками стали Рабле и Пушкин. Правда, к ним у него были свои претензии, а потому он переписывал строчку за строчкой, редактировал тексты до неузнаваемости, отдавал в печать, а потом, богато изданные, давал их почитать своим детям, которые были убеждены, что именно их отец и дед написал «Властелина колец», «Гордость и предубеждение» и «Дядю Ваню».
Говорят, что дети его уже едут в психиатрическую, а недвижимость уже отдана городским властям. Ну да ладно.
***
- Короче, Митя, - Твердолобов еле-еле остановил Деревенского, который был готов говорить без остановок. - Слушай сюда. Начнем с того, что ты не безнадежен. Раз уж ты смог добиться определенных успехов в темах, которые тебя вообще не цепляли, значит с любым дерьмом справишься. Задача у тебя простая. Все выходные — делай, сука, все, что хочешь. Ну, в рамках закона, ясное дело. Спи, бухай, смотри киноху, сгоняй на шайбу, погуляй, сходи на свиданку, потанцуй. Все, что угодно.
- Ага.
- И главное — не ссать, - подтвердил Деревенский. - А то пойдешь на ужин с бабой какой, а сам такой: «Ой, чего-то я не готов».
- Главное помни, что никогда не поздно начать все сначала, - выпалил идущий мимо Курлаков. - Получить новое образование, выйти на новую работу, влюбиться.
- Курлаков, заткнись!
- Можно, пожалуйста, потише? - крикнул издали профессор, читавший «Историю чертей и бесов». - Приличные же люди!
Резким движением Митька достал бумажник, отсчитал наобум пару тысяч, положил бабки на стол и одним глотком добил свои поллитра. Он ничего не сказал, ни с кем не попрощался, просто встал и пошел.
- Митя! - крикнул Твердолобов.
- Эй, уважаемый! - крикнул Деревенский.
- Ау, Дмитрий Иванович! - присоединился к ним Михаил Бардов.
- Спасибо, - сказал Руднинский куда-то в пустоту. - Простите. Мне пора.
Но Митю уже нельзя было остановить. Ему вдруг открылась какая-то известная одну лишь ему истина. Дождь уже прекратился, но Руднинский даже не подумал о плаще, так и оставшемся в гардеробе «Проходного дома». Он прохлопал ногами по лужам бесконечных Мутных дворов, вышел к Дачному и нырнул в Старый Ботсад, прошел через Чертовы дебри и вышел на другой стороне, возле Кирпичного завода, а оттуда поплелся домой. Правда, подойдя к дверям подъезда, Митька остановился, посмотрел на часы и вдруг почувствовал, что хочет еще пройтись.
Он ходил почти два дня. Выпивал. Кричал в пустоту. К вечеру воскресенья он зарос щетиной, похудел и прибавил седых волос. Придя домой, Руднинский упал в кровать и проспал до рассвета. А утром, как ни в чем бывало, встал и погнал на работу.
Дождь хлестал во всю мощь, когда Митя Руднинский вошел в зал совещаний и, не дожидаясь, пока соберутся опаздывающие, начал вещать. О, до чего же он был хорош! Он подчистую разнес идею делегирования кучи дел министерству, требовал вернуть департаменту ряд направлений и вообще увеличить свое присутствие в городе, заявил, что не хочет слушать с утра до вечера шутки коллег о работе Инспекции и Общественного совета, которым уже удалось провести больше проектов, чем профильному департаменту, и вообще, что пора бы уже работать, а не разговаривать. Руководители, советники, начальники, секретари и другие помощники смотрели на Руднинского, точно на динозавра. Излагал он настолько крепко, что на голос Митьки явился сам глава Департамента и просто уставился на советника, который говорил, говорил и говорил.
- Да чего вы смотрите, а? Вы на себя посмотрите! Интеграцию новой системы учета сначала откладывали полгода, а потом передали в министерство, а там его с радостью себе оставили, хотя так и не вывели на всю страну. Тот проект, который вы целый год обсуждали с Общественным советом, куда дели? А? Просто потеряли из виду, забыли о нем. Вы чего творите то? Ау!
Глава ведомства открыл рот и аплодировал. Он даже не сразу узнал Руднинского, но тут же дал ему знак подойти после совещания. Они договорились о личном кабинете, старшем советнике, соответствующих бонусах и прочих штуках, о которых говорят серьезные люди с каменными лицами. Конечно, Руднинский хотел не только кабинет, а свой отдел. И не старшего советника, а заместителя руководителя. Но прямо сейчас хотелось пройтись. Он посмотрел на часы, накинул пиджак, улыбнулся и вышел на улицу, слившись с толпой чиновников, клерков, торговцев, курьеров и туристов.