На послеродовом отделении, мне кажется, я провела меньше всего времени.
Я там оказалась после операции, но не сразу, а после ПИТ. У меня была одноместная платная палата, тоже с общим туалетом с соседней двухместной.
Помещение здесь было очень маленьким, если сравнивать с родильным и дородовым. Впрочем, в ней было все самое необходимое: все эти предметы мебели окружали меня и раньше, здесь же добавились пеленальный столик, стеклянная люлька для малыша, долгожданные атрибуты послеродовой палаты и даже картина с цветочками на стене.
Все это великолепие омрачало только то, что малыша несколько дней не было со мной.
Каждый день проводились необходимые процедуры, также по утрам был врачебный обход, но там не было такого пристального внимания. Заходила меня проведать моя доктор с дородового, Анна Владимировна, это было очень приятно.
На послеродовом все мысли, конечно, были заняты тем, когда же переведут малыша…
После операции все было стандартно, кроме того, что мне капали таваник, от которого, мне кажется, сил не было совсем, но зато можно было окончательно побороть инфекцию, с которой нельзя было полноценно бороться, пока малыш был в животе.
У меня часто спрашивают, как мои вены выдержали три месяца ежедневных утренних и вечерних капельниц. С трудом, честно говоря. При том, что у меня хорошие вены, к концу третьего месяца стало тяжело.
Одна из акушерок, Маша, посмотрев на мои исколотые руки, принесла иглы-бабочки и ставила мне капельницу не в вену на локтевом сгибе, а в венку на кисти руки. И было совсем не больно, чувствовалось только небольшое покалывание, даже не боль.
Я помню, каждый раз, когда я попадала в родильное отделение с кровотечением, там сразу в вену на локтевом сгибе ставили катетер, потому что во время лечения могут понадобиться несколько препаратов, и неизвестно, с какой периодичностью. И чтобы для каждого не колоть лишний раз, ставят катетер, так удобнее.
Когда после первой отслойки меня стабилизировали и перевели в дородовое на сохранение, катетер убрали, и от него осталась такая небольшая дырочка. Впрочем, она быстро зажила. Вообще, со временем привыкаешь к этим капельницам, и эту боль воспринимаешь по-другому.
Справедливости ради, надо сказать, что все акушерки и процедурные сестры ставили капельницы очень хорошо, это благодаря их золотым рукам в первую очередь моим венам удалось так долго продержаться. И я нисколько не преувеличиваю, потому что мне есть с чем сравнивать. Когда через несколько лет я лежала в отделении оперативной гинекологии, там капельницы ставили гораздо хуже. И я еще долго вспоминала свое дородовое, где так бережно и аккуратно к нам всем относились…
После операции прошла почти неделя. Постоянного лечащего врача на послеродовом у меня не было, все время приходили разные. Все плановые осмотры проходили по утрам, все вроде шло хорошо. В пятницу ко мне наконец перевели малыша, я с удовольствием за ним ухаживала, много ходила с ним, боялась выпустить из рук, никак не могла нарадоваться, что мы вместе. Конечно, нагрузка на шов с переводом ко мне моего крохи возросла. И вечером субботы я почувствовала дискомфорт, стало больно вставать, больно нагибаться. Я подошла на медицинский пост, попросила что-нибудь обезболивающее. На что мне сказали, что через неделю после кесарева не должно ничего болеть. Я вернулась в палату, позвонила мужу, он через час, как раз в часы посещения, принес мне мой любимый кетонал в капсулах. Я приняла таблетку, и боль отступила.
Вообще, на послеродовом отделении больше объясняли, как заботиться о детях, чем рассказывали о том, как восстановиться после родов. Моя доктор из дородового, которая вела меня до родов и оперировала, несколько раз заходила, но ничего не говорила про послеоперационный период. Она думала, видимо, что мне тут все расскажут, а местный лечащий врач ничего толком не объяснил.
«Да и ладно, – думала я. – Главное, пусть моему крохе будет больше внимания».
Что касается меня, я рассудила так: «Ну болит, ну ведь это же операция полостная, по УЗИ все хорошо, анализы в норме, нечего беспокоиться, а боль уйдет постепенно». Еще, к слову, о послеродовом периоде, мне никто не объяснил, что несколько дней после операции пища предполагается только жидкая и нетяжелая. Операция была в понедельник, во вторник утром меня после ПИТа перевели в послеродовое, а к среде я оголодала так, что также попросила мужа принести мне что-нибудь поесть. Еду, конечно, приносили, но о-о-очень мало и очень скудно. Как я поняла потом, это делалось просто потому, что сразу после операции ничего посущественнее и нельзя.
Я помню, с удовольствием съела то, что принес муж: свою любимую свердловскую булочку и вроде какой-то творожок или питьевой йогурт. К концу недели уже и местная еда стала получше и посытнее. Напрягать с готовкой я его не хотела, дома на нем была наша двухлетняя дочка, а мама у меня медсестра, с утра до ночи пропадает в стационаре на работе, ей я говорила, что у меня тут все есть.
После того как на медицинском посту мне отказались дать обезболивающее, я и не стала ничего выпрашивать, и принимала на ночь свой кетонал, благо я не кормила, и это не могло навредить ребенку. Я выпивала по капсуле на ночь и могла спокойно спать.
Это у здоровых женщин, наверное, через неделю после кесарева уже ничего не болит, а у меня во время операции обнаружился эндометриоз 3-й степени. Как сказала моя доктор, там все было черно, еще и киста на яичнике, и спайки. Провести операцию, чтобы убрать обнаруженный эндометриоз, одновременно с кесаревым не представлялось возможным. Хирурги, которых пригласили во время операции из оперативной гинекологии, сказали, что сейчас нельзя ничего трогать, все очень сложно. Потому в послеродовом периоде все это великолепие еще дней десять здорово болело.
Но тогда я была в эйфории, ведь я жива, опасения врачей по поводу потери матки в родах и кровотечения, слава богу, не оправдались. И малыш, которого мы с таким трудом сохранили, мирно спал рядышком. А все остальное было неважно…
полную версию читайте на Литрес
