Шквалистые порывы ветра, напоминающие звуки органа, раздвинули черный облачный занасес, выпустив в ночи бледный серебрянный серп, слабо осветивший новый снег. Бесформенные его хлопья перед самым закатом накрыли мартовскую тундру Дальнего Таганая, расчищенную накануне теплым дыханием южного атмосферного фронта. От тепла прелое плато сразу задышало разноцветными лоскутами – бордовой брусничной листвой, золотом овсяницы, лилово-кремовым бархатом ягеля и оливково-зелеными иглами стелющегося можжевела.
Заря обещала быть алой, но извечная вражда зимы и весны выкатила на поле брани облачный микс и спрятало красочное покрывало под белоснежным саваном. И вот снова зима, метель, изморозь из граненых кристаллов в рост фортепьянных клавиш по кромке солнечных батарей. И началось неистовство стихий – зимней, иссякшей, и весенней, новорожденной, сдобренных злорадной улыбкой родителя – просвечивающего через пелену тумана Солнца, безмятежно сползающего за горизонт в сонм еще более безмятежных, безучастных и равнодушных космических тел, ну, или их световых фантомов.
Обновленный этим летом вычурной обшивкой метеодом, эдакий «желток в красной шапочке», пока еще цепко врыт в январские сугробы, уплотненные будто на века февральскими надувами. Утрами от ночных плюсов в тундре снова вытаивали проталины, слегка заиндевевшие, похожие на балетные пачки. Они неслись по тундряной авансцене, озаренные низким восходом в снежных сполохах, выметаемых из-за кулис ледяным ветром. А потом ветер утих, и на три дня вершину окутало молочное облако, при полном штиле сучившее в тундру свой белый снежистый хлопок. Подгольцовые дерева вновь оделись в зимние кафтаны и с поникшими верхушками смиренно зашагали к небу по снежным барханам.
Однажды, в одну из ночей, облако исчезло, и планета вспыхнула огнями никогда не спящих городов, над которыми, как в зеркале, в вечном космическом сне сверкали звезды, а в предрассветье завис фантастического вида стареющий оранжевый месяц.
Утром выцветший серпешок заполз на гладкий бочок Круглицы и приготовился встречать предводителя Солнечной системы. В новом обличие гегемон величественно выкатился из-за горизонта, растопив в огненном пале небоскребы южноуральского мегаполиса. Предводитель в своем восходе никогда не повторяется. Из сотен снимков его шествия от востока до запада на этом кусочке Геи нет и двух равнопохожих.
Днем Солнце висит над домом, яростно «прожигая» элементы на панелях солнечных батарей, не спеша топя изморозь, сотворившую на скалах шедевры в ярких искрящихся цветах, добавляя глянец в матовые бока камня. И тогда гладкие стены рифейских монолитов с зеркалами слюды в голубовато-бирюзовой оторочке накипных лишайников оживают, будто букеты цветов. В безмолвии высокогорья звуки их шепота и дыхания можно легко услышать даже под шум ветра. Выйдя из подгольцовья на тундряной простор ветер затихает, и гора обретает пугающее спокойствие. Еще один день уплывает в вечность. Солнце, перевалив Рассыпной хребет, в народе именуемый не иначе как Волчий гребень, Драконова гора, Крокодил, пронзает горизонт южнее Нургуша. Последний его луч алым светом трогает снежную пустошь вокруг метеодома и гаснет.
Два настырных ворона в пиджаках под цвет закатного бордо вышли на брусничные проталины. Поклевав забродившие прошлогодние ягоды, птицы подпрыгнули ввысь, зависли в парении, потерлись клювами словно целуясь, потом стукнулись лбами и в захмелевшем полете сгинули под откос. На смену им прибежала Алиса. Рыжая плутовка в зимнем пушистом наряде, сливаясь с растаявшей овсяницей, кралась к приоткрытым сенкам. Знала, там ее ждет угощение. Лакомый кусочек Алиса не съела, а стала рьяно зарывать в снег, ломая его ледяную корку лапами как при мышковании. Зря ты так. Скоро он растает, смешается с землей и станет проводником пробуждающейся вегетации. С новой весной тебя, Таганай!
Марина Середа