Инна сидела на табурете на кухне и смотрела, как Вячеслав, покачиваясь, выливает себе очередной бокал вина. Обычный вечер, который начинался почти одинаково уже долгие годы: он выпивал, она злилась и молчала, потом он начинал сам с собой вести разговоры «о жизни». Иногда смеялся, потом вздыхал и жаловался на то, что «больше его никто не понимает». Когда-то она любила эти несерьёзные выходки: он казался ей душой компании, заводилой, весельчаком. Но сейчас в этих глазах, смотрящих сквозь бокал, не видела ничего, кроме усталости и одиночества, замешанного на алкогольном дымке.
— Слав, — тихо сказала Инна, — так больше нельзя. Я не хочу смотреть, как ты превращаешься в…
Она хотела подобрать слово помягче, но слова не шли.
— В кого превращаюсь? — фыркнул он, пригубив вино. — Я-то, между прочим, работаю. Я в автосервисе уважаемый специалист, ко мне клиенты в очередь. Я, может, и выпиваю, но зато не сижу у тебя на шее.
Его лицо вдруг приобрело обиженную складку, будто кто-то покусился на его честь. Инна вздохнула. Ей было трудно спорить: да, он трудился на совесть, зарабатывал, мог себе позволить бутылку хорошего вина почти каждый вечер. Только вот общение с ним всё больше становилось мукой — особенно когда он под градусом начинал кого-то воображаемого высмеивать, спорить ни о чём, да ещё и утверждать, что его «харизма» растёт от каждой выпитой рюмки.
— Харизматичный, — пробормотала Инна под нос. — Смотри на себя со стороны. Ты же просто…
— Просто что? — хмуро перебил Вячеслав. — Жалкий? Больной? Кому нужны эти ваши упрёки?
Он отодвинул бокал и поднялся, пошёл в комнату. Слышалось, как он бормочет: «Что ещё от меня хотят? Всю жизнь работаю, а отдохнуть за бокалом вина нельзя?» Инне хотелось крикнуть ему в след, что она устала жить рядом с его затянувшимся «отдыхом». Но она промолчала, сжала губы и уложила свою одежду в небольшую дорожную сумку.
Захотелось всё бросить. И чем дальше, тем сильнее.
На следующий день она предприняла ещё одну попытку достучаться до него:
— Слав, может, хватит? Я тебя прошу, прекрати пить. Давай что-нибудь решим. Может, сходим к врачу, поговорим… Или просто договоримся, что хотя бы дома не будешь пить в одиночку.
— Ин, — он расхохотался, словно услышал нелепую шутку. — Я мужик, мне 56, у меня своя гордость. Неужели ты хочешь лишить меня единственной радости?
— Тебе этого достаточно? — горько спросила она. — Почему я не могу быть твоей радостью?
Он сжал губы, помолчал, а потом отмахнулся:
— Да ну, не начинай. Тебе мало, что деньги у нас есть, я готовлю сам, хлеб-паштет всегда в доме. Чего ещё надо? Любишь — будь рядом, не любишь — уходи.
Инна стояла, прижимая к себе подушку, и чувствовала, как уходит почва из-под ног. Он не понимал, что теряет. Не понимал, что она на пределе.
Вечером Вячеслав сидел у телевизора с бутылкой, разговаривал сам с собой. Инна окончательно решила, что пора уходить. Она тихо собрала вещи и вышла, оставив на столе флешку. На ней — нарезка любительских видео. Нигде больше она не захотела хранить эти файлы: там была целая история его последних «застолий», съёмки на телефон. Зачем она это сняла? Может, чтобы когда-то показать ему трезвым, кем он становится. Но шанса для разговора так и не представилось.
…Вячеслав обнаружил флешку только через пару дней, когда Инна уже не отвечала на звонки. Он подключил её к ноутбуку — и увидел себя пьяного, с нелепыми танцами, размазанным лицом, глупыми фразами, над которыми кто-то из друзей смеялся, а кто-то незаметно смотрел на него с жалостью. На одном из видео он спорил с соседом о политике, оговаривался и путался, строил дурацкие гримасы. На другом — бормотал неприличности за столом, пытаясь всех развеселить, но получалось лишь жалкое зрелище.
— Это… это не я, — прошептал он, глядя, как на экране скачет красный, вспотевший мужчина.
Но картинки шли одна за другой, показывая без всяких прикрас, во что он превратился. Тут и осколки бокалов, и случайные падения, и невнятная ругань… Он отшатнулся от монитора и горько выругался. Хотелось сломать ноутбук, выбросить флешку к чёрту, но с каждым кадром до него доходило: это было всё на самом деле. Он воображал, что хмелел так, «чтобы поднять настроение», а в результате делался смешным клоуном.
Он почувствовал тошноту и злость. Схватил телефон, набрал номер Инны. Та, к его удивлению, сразу ответила:
— Что тебе?
— Ин, послушай… — он сжал трубку так, что побелели костяшки. — Я… понимаю, что перегибал, но зачем ты сняла всё это? Зачем показывать, как я дурачился?
— Чтобы ты увидел себя настоящего, — ровно произнесла она. — Ведь ты раньше хвастался, что с бокалом вина становишься только привлекательнее. Ну что, увидел?
— Ин… Это стыд и позор, да. Ты… ты хотя бы никому не показывай, хорошо?
— Я детям покажу, — сказала она спокойно. — И твоей дочке от первого брака, и моей. Пусть знают, что с тобой было. Пусть не слушают твои рассказы о «харизме» и «радости жизни».
Он почувствовал, как в груди всё сжимается:
— Зачем…? Зачем им это видеть? Им будет больно…
— А мне не больно было смотреть, как мой муж каждый вечер сходит с ума под алкоголем? Мне не было больно слушать твои оскорбления, твои самоуверенные речи? Я устала делать вид, что у нас всё в порядке. Дети должны знать правду.
— Прошу… — он почти перешёл на шёпот, — я справлюсь, только не позорь меня перед ними. Я… не такой уж плохой.
— Не знаю, — отрезала она. — Может, ты и не плохой, но ты меня потерял. И с детьми сам будешь решать, как объясниться, потому что я не намерена больше их обманывать.
Она отключилась, и Вячеслав долго не выпускал телефон из руки, не в силах поверить, что всё так обернулось. От вина стало мутить, душу захлестнула волна позора. Мужчина осторожно развернулся к столу, увидел знакомую бутылку красного, залитую вечерним светом, и ощутил, как внутри поднимается отвращение: «Неужели из-за этого я всё потерял?»
Он свалил бокал в раковину, налил туда воды, чтобы смыть следы вина. Сел, опустив лицо в ладони. Ему вдруг вспомнилось, как когда-то Инна радовалась его фирменному борщу, как шутила, что его 56 лет — время расцвета, а не заката, как он обещал ей заботу и счастье. И всё это потонуло в алкогольной пелене, в его самовлюблённом ощущении, что «вечерний бокал» только украшает его.
Теперь она ушла, а эта флешка останется в его памяти страшным свидетельством самообмана. Хотелось всё исправить, но он понятия не имел, как. Дети будут смотреть на него иначе, узнав, как он вёл себя в нетрезвом виде. Никакие сказки о «весёлом характере» больше не прокатят. Ему оставалось лишь одно — думать, как жить дальше.
Он поднялся, решительно вылил остатки вина в раковину и поставил бутылку в мусорный пакет. Может, это ничего не изменит, но хотя бы он перестал испытывать к самому себе такое жгучее отвращение. Затем тихо собрал в пакет всё, что напоминало о его «большой радости» — пустые бутылки и фляжку из ящика.
На столе лежала та самая флешка. Он закрыл её крышку, убрал в ящик стола: вдруг это станет его напоминанием — во что легко превратиться, если продолжать пить и считать себя непобедимым героем.
Вячеслав сел на диван, уставился в стену. Всё, что когда-то делало его жизнь полновесной, оказалось подмятым под спиртным угаром. И теперь у него остался лишь один шаг: либо продолжить пить и окончательно потерять и Инну, и детей, и самого себя, либо… попытаться начать заново, без привычного бокала.
Но, посмотрев на высохший развод от вина на столешнице, он понял, что мольбы и убеждения не спасут его от последствий. Инна уйдёт окончательно, если уже не ушла. Дети вряд ли с радостью подставят плечо. Придётся самому брать ответственность за свою жизнь. А для этого нужно заглянуть в глаза собственному позору и признать — так, как было раньше, больше нельзя.
Он был готов сделать первый шаг. Или, по крайней мере, попытаться...