Море неистовствовало. Огромные валы поднимались над его поверхностью, тускло просвечивая бледно-бирюзовым цветом, набрасывались на берег, перемешивая гальку с пеной, окрашиваясь в грязно-серый поток, увлекающий за собой все, что достал на берегу, сталкиваясь над пирсом с двух сторон, словно пытаясь и его унести за собой. Казалось, оно предупреждало людей, стоявших на почтенном расстоянии от него, что не стоит подходить близко, если не хочешь неприятностей.
Эдик стоял ближе других к кромке прибоя, до него иногда долетали соленые брызги, и мальчик с удовольствием подставлял им свое лицо. Ему казалось, что он чувствует силу, мощь этой воды, ее особенный запах. Он подумал, что почему-то говорят, что море пахнет йодом, но это был другой запах – запах чего-то нового, другого. Он бывал на море летом, и тогда оно было другое – ласковое, синее, чистое, зовущее в свои объятия. А сейчас оно другое. От него веет не лаской, а силой и даже угрозой.
Так и человек, думал Эдик, может быть спокойным и ласковым, а может быть и грозным, таким, какое море сейчас. А бывает, что внешне человек спокоен, но какие бури бушуют внутри у него – знает только он.
Эдик не мог забыть вчерашнего визита этого странного человека, который назвал себя его отцом – Эдик услышал, как тот сказал это тренеру. Конечно, он догадывался о своем происхождении, тем более что когда он был маленьким, его дразнили «азером», а некоторые старшеклассники прямо спрашивали:
- Твоя мать тебя от азера родила?
Тогда он бросался на обидчика, хотя силы были неравными, и он всегда получал отпор. И сегодня он испытал жгучее желание ударить этого самоуверенного, даже наглого человека, обида внутри него жгла, горела, требовала выхода. На кого обида? Может быть, на мать? Может быть. На отца? А на него за что? За то, что позволил своей жене обмануть себя? Эдик вздохнул. Сколько вопросов, а ответов на них нет. И жизнь вроде бы складывается хорошо: дедушка и бабушка души в нем не чают, он им платит тем же, с отцом хорошие отношения, его малыши любят, когда он приходит к ним. В спорте тоже успехи неплохие. Да что там говорить неплохие – хорошие! По итогам этих соревнований его берут в сборную России!
Эдик махнул головой, словно отбрасывая ненужные мысли. Подошел Марат Абдуллаевич, обнял за плечи.
- Какая мощь, правда? – он кивнул в сторону моря. – Сколько смотрю на него, столько удивляюсь.
- Я тоже, - ответил Эдик.
- А ты молодец! – тренер слегка сжал его плечо. – Не раскис, не расслабился.
Не знал он, что последний бой Эдик выиграл именно благодаря тому, что внутри него горел огонь протеста против тех, кто лезет в его жизнь, не спросясь. Его соперником был парень из Карачаево-Черкессии, чем-то очень похожий на Тофика. И Эдик, борясь с ним, боролся со ставшим ему ненавистным человеком. Он представлял его мерзкую ухмылку, его слова о том, что он «когда-то знал мать» Эдика, и его силы возрастали.
Совершенно двойственное чувство испытывал он к матери. Он, безусловно, любил ее, как дети любят мать, но в последнее время он стал отдаляться от нее, может потому, что ее не было рядом, а может, начиная понимать, какую роль она сыграла в жизни многих людей. И в том, что происходит с ним, решающая роль принадлежит, конечно, ей...
Ехали из Сочи с утра до вечера. Эдик удивлялся, как по-разному выглядит природа в одно и то же время в одном крае. Вчера вечером они гуляли по набережной, под шум прибоя любуясь газонами с цветущими маргаритками, подснежниками и крокусами, уже одевающимися в легкую зеленую накидку деревьями, стоящими на плотном зеленом ковре. А сегодня по обеим сторонам дороги, ведущей в станицу, голые ветки придорожных деревьев, сухая рыжая трава, и только яркие квадраты озимых посевов зеленым бархатом мелькали в окнах автобуса. Эдик представлял, как завтра в школе у него будут спрашивать, как там да что, а он коротко скажет:
- Все в порядке. Первое место.
А дома бабушка опять прослезится, поцелует его, а дед пожмет руку, скажет:
- Молодец! Я горжусь тобой!
А потом тоже поцелует. Мать узнает о его победе по телефону, отец тоже. Правда, отец вечером приедет, привезет фруктов и какой-нибудь подарок еще.
... Наташа шла домой по улице, подставив лицо легкому ветру – еще не совсем теплому, но уже с явными признаками весны. У моста над речкой на иве, стоящей под солнцем, уже красовались пушистые комочки, над которыми уже летают первые пчелы. Это, видно, совсем смелые пчелки, ведь завтра может снова подуть холодный ветер, и весна отступит.
Она привычно заглянула в почтовый ящик – там лежал журнал «За рулем», газета «Известия». Письма снова не было. Тревога холодной змеей вползла в сердце. Она уже часто бывает там, почти месяц нет писем от Володи. Наташа вошла в комнату, села на диван, не зажигая света. Матери дома не было, Юра приезжал с работы позже. Его недавно назначили начальником участка, поэтому он часто задерживается. В дверь позвонили.
Наташа открыла дверь. На пороге стоял отец Володи, Иван Владимирович. Его лицо испугало Наташу. Оно было словно потухшим, осунувшимся, серым.
- Можно? – бесцветным голосом спросил он.
Наташа отступила, пропуская его в комнату. Он вошел, сел на диван, глядя в одну точку. Наташа боялась начать разговор, предчувствуя страшное.
- Володи больше нет, - проговорил он. – Совсем нет. Мы получили похоронку. Но похоронить его мы не можем – его похоронили там.
Наташа обессиленно упала на стул. Слезы захлестнули ее. Она предчувствовала это, но все же жила в ней надежда, что просто он не может пока писать...
- Меня послала жена. Она просила узнать, не беременна ты случайно? Ведь ты ездила к нему перед тем, как его туда отправили.
Наташа покачала головой. Нет, она не беременна. Сначала она боялась этого, потом хотела, но скоро выяснилось, что нет.
Отец покачал головой.
- А я мечтал, что родится внук, будет тоже, как я, Иваном Владимировичем. Вовка был Владимиром Ивановичем, а внук был бы Иваном Владимировичем. Значит, не будет.
Он тяжело встал, кивнул Наташе и вышел. А она упала на кровать и горько плакала.