“Здравствуйте, дорогие мама, папа и Светка!
Пишет вам Таня. Сразу скажу: живу лучше всех! Ты, мама, пишешь, что вы волнуетесь. Но это зря, у меня все, честное слово, отлично. Я здорова, меня никто не обижает, всего у нас тут хватает. Единственное - очень скучаю по вам всем.
Здесь так красиво! И тепло. Я все еще удивляюсь - как тепло здесь. И вам бы понравилось, это точно. И зря мы тогда потратили деньги на пуховик. Его я не ношу совсем - слишком уж жарко. Поэтому хожу я в куртке Мишиной тетки. Она вообще-то толстая, тетка эта, но и я стала такой же. Только куртка на мне и сходится. Видели бы вы меня сейчас - не узнали!
Чувствую себя замечательно. В прошлом месяце были у врача. У нас-то в селе врача нет. Нужно ехать в село соседнее. Оно большое, там и роддом есть прекрасный. В позапрошлом году здесь рожала Света, сестра Мишина. Ничего плохого про роддом не говорит, говорит только, что все нужное имеется, к роженицам врачи внимательные. Очень хвалит. Ваш внук (и племянник) появится в мае. Мы решили назвать его Адрианом. В честь Мишиного папы. Говорят, он был достойным человеком. Папка, только не обижайся! Второго сыночка назовем в твою честь, обещаю.
Живем с Мишей мы дружно. Семья его ко мне отнеслась тепло. Подружились с сестрой, мы с ней как подружки лучшие.
У нас с Мишей имеется отдельная комната. Говорит, что в следующем году переедем в свой собственный дом. Есть у него один на примете. А Света мне отдаст вещи от Юлика. Вещи все хорошие, ей их прислала подружка из Польши. Они такие качественные, что будто только из магазина принесли.
Миша все еще ищет работу. Хочет найти такую, чтобы мы ни в чем не нуждались. Пока не нашел, но скоро найдет. Деньги у нас есть, переводы мне не нужны. Папа! Не отправляй, пожалуйста, говорю же: все есть. И я его все равно получить не смогу - в город мы выберемся нескоро.
Светка! Ты пишешь, что хочешь поскорее увидеть племянника. Я, быть может, приеду домой в следующем году. Как Адриан подрастет. А когда родится - я отправлю вам фотографии.
Мне постоянно пишут письма Кукушкина и Анька. Рассказывают свои новости.
Надеюсь, у вас все благополучно. Очень скучаю, обнимаю и целую. Передавайте пламенный привет Чебурашке.
Ваша Таня”.
Таня сунула в конверт исписанный листок и засушенные листья винограда - для Светки. И запечатав почтовый конверт, погладила его. Письма домой она писала каждую неделю. И потом долго-долго ждала ответа. Мама и Светка писали свои письма отдельно - а отправляли их Тане в одном конверте.
Светка жаловалась, что после отъезда Тани отец запил. Они много ругаются с мамой. А в остальном у Светки все прекрасно. Всего один “трояк” по алгебре в четверти. Но это ничего. Главное, чтобы годового “трояка” не было. Правда ведь, это самое главное?
Мама писала о новостях родни, соседей и Таниных одноклассников, спрашивала дочь о здоровье, просила приехать “когда внучок немного окрепнет”.
От Кукушкиной пришло единственное письмо. Она страшно много учится, ее закрутила студенческая жизнь. Познакомилась с милым мальчиком, у них все серьезно. Она им гордится - он каратист и торгует джинсами. К письму прилагалась фотокарточка. Мальчик Кукушкиной был тонким и пучеглазым - похожим на комара. Кукушкина, которая стояла рядом с комаром, лучилась гордостью за его успехи.
Чаще всех писала Анька. Таня читала ее письма только от скуки. А иногда и не читала вовсе. Писала сестра всегда одно и тоже: работает на почте, скучает по школьным чудесным годам, дома опять пополнение, и снова все на ней, на Аньке, но пусть Таня за нее не волнуется, а лучше бережет себя изо всех сил.
Таня ни капельки и не волновалась за Аньку. Вообще - ей было о чем поволноваться и без Аньки.
Как хорошо, что бумага стерпит все. И можно в письмах родителям писать утешительное вранье. “Ложь во спасение”. Не зря люди придумали - про спасение. Иногда, действительно, лучше немного приврать. Особенно, если помочь тебе никто не сможет и сама ты кузнец несчастья.
Домой Таня звонила всего один раз. Это было через месяц ее приезда к Мише. Они тогда поехали в город - снова телега, снова пыльная дорога и старый автобус, который дважды сломался в пути.
На городской почте имелся переговорный пункт - четыре одинаковых кабинки. Тесные, с тугими дверями и телефонными аппаратами на стене. Таня вошла в одну из кабинок. Ждала разговора с детсадом в Коняево. Трубку долго не брали. А потом глухо кричали “алло”, а затем сообщили, что Танина мама увела детей на прогулку, и позвоните позже - если у вас что-то срочное. Минуты бежали, Михай, маячивший у двери, хмурился.
- У тебя, - он открыл дверь кабинки, - три минуты только. Слышишь?
Таня повесила трубку.
- Давай, - попросила она, - минут через десять еще позвоним. Мама отошла.
- Ай, - Миша сдвинул шапку на макушку, дернул ворот - ему было душно, - не судьба значит. Случись чего - телеграмму пришлют. Пойдем, Чабаны ждут, неудобно перед ними. Люди ждут, у людей свои дела есть. Пойдем.
Таня сделала умоляющее лицо. Михай свел брови, но отправился к окошку - оплачивать разговор.
Со второго раза Таня услышала далекий голос мамы. И не смогла сдержаться - расплакалась. Мама расспрашивала Таню о самочувствии и о том, когда они уже с Михаем распишутся. "В браке, - наставляла за тысячи километров мама Таню, - в браке детей рожать надо! Чтобы семья у ребенка была! А не так - с бухты-барахты в омут с головой бросаться".
Рядом сопел Миша. При нем говорить с мамой было невозможно. Сквозь слезы Таня вслушивалась в родной голос. И представляла родительницу в кабинете заведующей - полированный стол под стеклом, фотография дочки заведующей, Инки. На шкафу традесканция. Мама держит трубку, вслушивается, сквозь бульканье, шипение, треск и прочие помехи пытается уловить в голосе Тани правду.
Трубка телефона пахла противными сладкими духами.
Ехали домой - Таня чуяла от рук сладкий запах парфюмерии. Было тошно. Ей снова хотелось зареветь. Михай сидел рядом с водителем, с Чабаном. Они обсуждали разваливающиеся колхозы, Приднестровье, и то, что, возможно, все будет еще хуже. Таня, привыкшая к вечным жалобам отца на наступившую безрадостную жизнь, не сильно вслушивалась. Если сейчас плохо, то однажды непременно станет хорошо. Ведь все имеет начало и окончание.
По мере приближения к селу настроение Тани совсем испортилось. Всему виной была мама Миши - Дойна Михайловна.
С Таней она так ни разу и не заговорила. Ходила мимо с каменным лицом - будто Таня была трюмо или сервантом. С домашними, если рядом была Таня, она никогда не разговаривала на русском языке. Света, кривой Санек - те, завидев мать, моментально делали вид, что Тани не существует.
Иногда, когда Дойны не было по близости, Света расспрашивала ее о житье-бытье. Таня радовалась такому интересу: хоть кто-то с ней общается. Тяжело быть пустым местом.
"Ты же женщина, - говорил Михай Тане, жалующейся на то, что с мамой отношения никак не ладятся - хоть в лепешку разбейся, - и поищи какой-то ваш женский подход. Поласковее будь, слушайся ее. Не лезь на рожон. Ты ведь сама, Танька, молчишь все время. А вчера соль просыпала и чашку разбила. А мама - она женщина пожилая уже. К ней подход нужен".
И Санек не разговаривал. Только ухмылялся своими заборами, если Таня о чем-то его спрашивала. И молчал, молчал. Таню он раздражал. “Дур..к какой-то, - думала она сердито, - я его спрашиваю, а он хмылится”.
Миша объяснял просто: “Да Санек стесняется. Пацан еще, не привык к чужим, ты к нему не лезь, привыкнет и нормально все будет. Он у нас с детства такой молчун. И с кем попало не разговаривает, очень к обществу избирательно относится. Такой человек просто”.
Первоначальный интерес Тани к новой жизни довольно быстро испарился. Виноградник она увидела - низкие кустики в ледяной наледи. А вокруг одни поля, поля, поля. При виде сморщенной и бурой полыни, Таня радовалась - полынь росла и в Коняево. И будто по тайному подземному телеграфу передавала пламенный привет.
И село Миши было крошечным. И если в Коняево проживало - по сведениям последней переписи - аж три с половиной тыщи человек, то здесь было разбросаны пара десятков домов. И даже не имелось магазина! А в Коняево их было несколько. И обувной магазин был, и промтоварный, и книжный, и сельпо на станции.
За керосином и спичками ходили в село соседнее. Света брала с собой Таню. Таня радостно соглашалась - хоть какое-то разнообразие в жизни. Хотя и чувствовала - интерес сестры Миши к ней совсем не дружеский. Он, скорее, враждебно-любопытствующий. Будто Света расспрашивает Таню - а мысленно осуждает ее. Старше Тани на два года, а ведет себя как умудренная жизнью матрона.
Они брели по дороге, к сапогам липла глина. Ноги становились такими тяжелыми - будто сапоги у Тани были не из кожзама, а свинцовые. Везли по очереди скрипучую коляску - в ней восседал щекастый Юлиан. Если коляска застревала в глине, Юлик начинал выгибаться дугой и хныкать. Света вручала ребенка Тане. А сама, кряхтя и ругаясь, тянула коляску из густой грязи.
Каждый день был похож на предыдущий. Атмосфера царила напряженная. Таня, под давлением атмосферы, делалась неуклюжей. Роняла тарелки, запиналась о ковры, бестолково суетилась, очевидно старалась угодить.
Вставали всегда рано. Дойна затапливала печь кукурузными стеблями. В Коняево кукуруза не росла. Топили печи дровами. В доме сразу делалось уютно, пахло смолистым древесным дымом. Сначала Таня думала, что кукурузой здесь топят печь по причине теплого климата. Чего дрова жечь, если морозов все еще нет? Света, с которой она поделилась наблюдением, покрутила пальцем у виска. “Ты вообще, что ли, - она прижала ладонь ко лбу, - дорого это - дрова брать! Будто с луны ты упала на нашу голову! Не видишь - как мы живем?!”.
Иногда Света - непременно с Юликом на руках - заходила в узкую "семейную" комнату Михая. За окном было темно.
- У тебя семья, - нарочито громко говорила Света, дергая Таню за руку, - а ты все спишь! Кто кормить семью твою должен? Или семья, по твоему, это только с животом ходить?
- Семья, - Таня толкала Михая в бок, - ты голодная?
Миша бурчал, натягивал одеяло на голову.
- Совсем уже, - также громко продолжала Света, - как лентяи лежат, все бы им дрыхать!
Таня знала: Света старается для Дойны.
Юлика сестра Михая усаживала на кровать. Он сразу начинал громко кричать - краснел, полз за матерью. Таня держала орущего Юлика - чтобы он не грохнулся в высокой кровати. Миша с досадой подскакивал: лохматый, с мятым лицом, сердитый уже с утра.
Все шло по одному и тому же сценарию. Михай с Саньком уходили по делам - чистить у скота, доить коров, обрезать фруктовые деревья или виноград, трястить на телеге в город - везти на рынок яйца и молоко.
Света и Таня варили мамалыгу или простой суп. Юлиан сидел в старой коляске. Одно колесо коляски было примотано проволокой. Болтало радио - оно ловило только румынские волны. Иногда непонятное бормотание сменялось музыкой.
Потом прибирали в доме. В комнате матери Света мыла пол всегда сама.
Однажды Таня, пользуясь тем, что в доме была одна, зашла в комнату Дойны. На стене, среди многочисленных портретов незнакомых людей, имелась большая черно-белая фотография. На фото красовался совсем молодой Миша с темноволосой девушкой. И двое детей. “Жена его первая, - ревниво подумала Таня, - и красивая, оказывается, она какая. И чего же Михай с ней разошелся? Ведь красивая, и дети такие хорошенькие. Красивая. Мне до нее как до Парижа пешком”.
Про причины развода Миша говорил и раньше: были молоды, поженились, а потом характерами не сошлись. Развелись, бывшая умотала в Кишинев с детьми. И с детьми он давно не видится.
Таня вздохнула. Было - и прошло.
Хуже всего сейчас то, что Миша превращается в совершенно другого человека. Он мрачный и молчаливый. "Скоро сам, - Таня пристально разглядывала Михая на фотокарточке, - как Санек станет. Вот еще бы ухмыляться начал - так и не отличишь их. Двое, блин, из ларца".
И лишь иногда - когда они лежали в своей узкой и темноватой комнате - Миша становился на краткий миг прежним. Таня, прижимая его руку к своему животу, осторожно заводила речь про ЗАГС. Про свадьбу она уже благоразумно забыла. Какая тут свадьба? Жизнь в селе Миши оказалась тяжелее и непригляднее беспросветной жизни в Коняево. И свадьбу, в конце концов, и потом устроить можно.
Михай морщился. И заводил песнь про вечное: про деньги. А раньше, в Коняево, он говорил о любви. Теперь он отрывисто и зло рассказывал о муже сестры, который уехал в Румынию, работает на стройке, зарабатывает. И о своем товарище - тот и вовсе третий год живет в Москве. И о том, что все мужчины едут подальше от дома - туда где можно заработать деньги. Все едут, понимаешь?
Таня понимала. Видимо, и Михай хотел ехать в Москву или Румынию. Но зачем врал?! И про свадьбу врал, и про собственный дом, и про бесконечное семейное счастье. Может, и про любовь, врал?
Таня, выбрав удачный момент - в корыте с горячей водой они стирали детские одежки, спросила у Светы про ее мужа, успешного строителя с румынской стройки.
- Работает муж мой, - прищурилась Света, - и нас всех кормит. И тебя, и нас. Сама не понимаешь? Ты-то Мишку по рукам и ногам связала ведь. Грушей повисла. У нас все на заработки едут. А он при тебе сидит. Пузо караулит. Сама подумай. Ему-то как? А нам всем как? Тяжело живем. Потому и тебе никто не рад. Докука ты. Поняла?
- Не рад, - повторила Таня, - а зачем тогда он меня сюда позвал? Если не рад никто? И мама ваша меня невзлюбила. А за что? Объела вас?
- А это ты Мишку спроси, - посоветовала Света, - он точно знает. Я в ваши отношения не лезу, мне это все безразлично.
Они помолчали.
- И из-за этого тоже, - Света поджала губы, - но вообще: не в первую очередь. У Мишки, ты знаешь, семья уже была. Лина - это его жена. И двое детей. Они в Кишиневе сейчас. Вот из-за них и не разговаривает. Она надеялась, что сойдутся они. Зимой даже помирились, к нам вместе приезжали. Саньку Лина в Кишинев забрать обещала. Он парень молодой, здоровый. Ему бы тоже на заработки. А тут ты. С пузом. Здрасте-приехали.
... Михай в тот вечер из города не вернулся. Приехал один Санек - привез сахар и тушенку. И на следующий день Миши не было, и так целую неделю. Света от вопросов о брате отмахивалась: сами разбирайтесь.
А Дойна будто воспряла духом. Бодро покрикивала на домашних, а по вечерам зачастила в гости - половина села приходилась ей родней.
Таня сидела в темной комнате. Электричество давали теперь только утром. К вечеру они зажигали керосиновые лампы. Таня лампу не взяла - ей хотелось побыстрее заснуть. А утром уже что-то сделать. Но что сделать-то?
“У меня здесь никого, - Таня смотрела в темное окно, за ним раскачивала ветками старая груша, - никого, кто хоть как-то бы относился ко мне хорошо. Меня не любят, я тут не нужна. Кто я им? Докука. Я - докука, балласт, ненужная ноша. Чемодан без ручки. Повисла на их дорогом Мишеньке со своим пузом. И шагу не даю ступить. А он тоже хорош! Не защищает меня. И как-то сейчас так все вышло, что будто я сама за Мишей приперлась. Будто он ни в чем не виноват, а одна во всем я виноватая. Будто не он мне врал. А теперь я совершенно одна. И надо что-то делать, надо что-то делать”.
К обеду следующего дня Санек приволок из школы гуманитарную помощь. В большом ящике перекатывались банки с сухим молоком и пластиковые круглые банки с заграничным маргарином. Также обнаружились две футболки огромного размера - с непонятными надписями и ужасно яркие.
Санек надел футболку и не снимал ее до самой весны.