На Адриана Таня смотрела так, будто он был каким-то чудом. Не могла взять в толк: как из микроскопических клеток, которые и разглядеть-то невооруженным взглядом совершенно нельзя, вдруг получается целый человек. Такой хрупкий и сложный. А потом он растет, умнеет, учится читать и мастерить, имеет таланты, мечты и устремления. И все это - из микроскопических клеток. Можно сказать: из ничего.
Адриан был смуглым, темноволосым. А глаза зеленые. И в кого зеленые? У Михая глаза карие. У Тани - серые. А Адриан получился зеленоглазый. Говорят, что у младенцев цвет глаз легко меняется. Но лучше бы остались зелеными. Биологичка рассказывала, что людей с таким цветом глаз в мире очень мало. Большая они редкость. Таня запомнила про редкость - зеленые глаза были у Кукушкиной. И она страшно гордилась своей уникальностью.
Таня смотрела на ноготки, крошечный нос. “Мой сын, - думала она, - надо же: у меня сын. Андрюшенька. И как жалко, что мама его не увидит таким маленьким, и как жаль, что никто не видит какой он хорошенький. И уже умный. Невозможно представить, что его могло не быть. Страшно думать о таком. Вот и не надо представлять - пеленки иди лучше в корыте стирай”.
Адриана Тане все время было щемяще жалко.
Бабушка, мать отца, при виде новорожденной Светки складывала руки на груди. “Малютка беззащитная,” - так она говорила.
Адриан тоже был беззащитным. На фоне Юлика - особенно. У Юлика имелись толстые щеки. И сам он был здоровым битюгом - ходил, разговаривал и баловался. Тане хотелось, чтобы ее сын тоже поскорее подрос - чтобы стал менее беззащитным. И более понятным. Чтобы он мог рассказать человеческими словами: болит ли у него живот или он хочет есть.
Было жаль, что где-то далеко у Адриана есть бабушка и дед, есть тетка. Тоска по родным, по Коняево обрушивалась на Таню волнами - с комом в горле, с воспоминаниями о всякой малозначительной ерунде.
Тосковать по Коняево! Кто бы Тане сказал, что будет она слезы лить по Коняево - она бы тому человеку у виска пальцем покрутила. По чему тосковать-то? Серым домишкам? Скучным людям, которые живут скучной жизнью? С этими своими огородами, коровами и козами, бабками в платках, шумными тетками, мужиками с папиросами в зубах, суете, тесно привязанной к временам года.
А теперь даже Галущенко вспоминался по-доброму. Хоть он и полный дур…к.
И Анька - вечная тетеха - стала бы желанным гостем в бедной их избушке. Аньку бы Таня залучила в избушку - и не выпустила ни за что. Вот кто был преданным, вот кто добрый, без хитрости, всегда с распахнутой душой. И Андрюшу Анька бы полюбила. У нее на руках сколько народу выросло?
В последнем письме Анька написала, что слишком быстро Таня отдалилась. Как-то с поспешно отправилась с Михаем, не подумала и не присмотрелась к нему. И будто все это не по-настоящему с Таней произошло. "Завидует, - заключила Таня, - хоть и тетеха, хоть и добренькая".
Она часто представляла Адриана в родительском доме. Как все будут ему рады, как будут передавать с рук на руки, играть в “Ладушки”, кормить манной кашей, показывать собаку Чебурашку, ягоды на кустах, шафраны и астры на клумбе, анютины глазки, зеленый кудрявый горох, корову с теленком, крошечного поросенка, речку.
“В следующем году, - обещала Таня маме в письмах, - мы обязательно к вам приедем. Андрюшка уже хорошо держит голову. Фотокарточек пока не делали. Совершенно не получается выбраться в город. Очень мечтаю приехать домой. Как вы поживаете? Пишите мне подробнее обо всем. Мы живем прекрасно, уже отдельно, в доме. Завели кота. Помидорам здесь теплицы не нужны - все растет и так”.
- Поедем же? - спрашивала она Мишу. - В следующем году. Пожалуйста.
Михай пожимал плечами.
- Посмотрим, - отвечал он расплывчато, - чего заранее загадывать. Как получится. Получится - поедешь. А нет - так что же. У тебя семья здесь. И хватит уже плакать. Ты слезы льешь, а ребенок не спит потом. Нервничает и верещит. Подумай о нем хоть раз, не будь эгоисткой. Взрослая женщина, а все как дите.
Себя Тане тоже было жаль. Это в первые дни она тянулась к Михаю - как с спасительному острову, как к единственно близкому человеку. А потом перестала тянуться. Глупо тянуть руки к тому, кто сидит за высоким забором. А Миша сидел за забором - Дойна, Света и прочая родня, захаживающая в гости, частоколом отгораживали его от Тани.
Адриан категорически отказался спать один. И Таня укладывала его с собой рядом - на кривой диван. Михай обосновался в маленькой комнате - на узкой и скрипучей кровати. Это бывшее лежбище глухой бабки - ей скрип, наверняка, не мешал. Если Адриан начинал плакать - кровать раздраженно скрипела. Михай громко вздыхал, бормотал раздраженно. Потом вскакивал - кровать взвизгивала. Высовывал лохматую голову из своей комнатенки.
- Сделай что-нибудь, - шипел он, - мать ты или кто, в конце-то концов? Дети у меня спокойные всегда были. Спали да ели. А тут смотрит на тебя ребенок. Нервная мать! В слезах вечно. Поэтому и орет.
По ночам, укачивая Адриана, Таня смотрела в окно. За окном простирались темные дали. Особенно ей нравилось, когда было видно полную Луну. От одиночества Таня научилась с ней разговаривать. “Видишь, - спрашивала у спутника Земли Таня, - как мне приходится? Как-то не очень хорошо приходится. Я здесь чужая. И можно ли сделать так, чтобы все изменилось? Как-то получше устроилось? Ты можешь, я точно знаю, что можешь”.
Летом у Тани добавился новый молчаливый собеседник - полосатый кот. Таню тревожило это новое ощущение - чьи-то жизни полностью зависят от нее лично. И Адриан, и приблудный питомец - все они зависят от нее. А это значит, что теперь Таня стала абсолютно взрослым человеком. Взрослым и почему-то одиноким.
“Луна и кот, - усмехалась Таня, - вот мои тут товарищи. А других нет. Так ведь и одичать запросто можно. Но зато - никогда раньше я так много не думала”.
Котенок Барс - рыжий. Он был в душе собакой, доверчивым и приставучим. Забирался на руки, внимательно смотрел в глаза, бегал за Таней следом. Украшал собой бедный быт.
Быт Таню расстраивал. Что это за быт?
Стол с порезанной ножом клеенкой. Клеенка с нелепыми розовыми розами. А из дыр торчит ватный серый ворс.
Пара табуретов, старый черный шкаф - Таня его боялась. "Гробина". Кровать и кривой диван. Ночная ваза глухой бабуси. Кипа журналов и газет. А более ничего. В прошлом году родственники Миши увезли с собой все, для них ценное.
Стены пустые, голые. Таня вырезала из журналов красивое - изображения расписных подносов, фигуристых женщин в цветастых одеждах - с огромными плечами, хозяйскими вместительными карманами - и непременно с затейливой чалмой на головах. Котят в корзинах. Синее море. Рабочего и колхозницу. Наклеивала красивое на стены. Для уюта.
Михай своих вещей в дом так и не принес - они остались у матери. В "гробине", на верхней полке, одиноко свернулась его красная олимпийка. Таню задевало такое положение: казалось, что Михай в дом приходит спать на скрипучей своей кровати. А вся его жизнь проходит где-то в другом месте, подальше от них. За дорогим сердцу забором.
Сначала изредка приходила Света. Таня этим визитам радовалась. С сестрой Михая можно было разговаривать о чем-нибудь, можно было посмеяться. Если Адриан спал, Таня вовсю развлекала Юлика. Юлик - это чтобы Света не ушла быстро, а посидела подольше. Вся радость от визитов гостей улетучилась, когда Таня поняла: сестра Миши подробно освещает Дойне быт “молодых”.
А как она мечтала о доме! Сколько надежд было связано с ним! Вот переедут они - и Миша станет другим. Ведь был он другим? Заживут настоящей семьей. И не нужно больше горбиться под тяжелым взглядом Дойны, умасливать Свету, возиться с ее противным Юликом, мыть пол, посуду, работать на огороде. И быть все время ненужной, посторонней, чужой. Багажом и докукой.
И они, действительно, переехали весной. Двоюродный брат Дойны уехал с семьей - глухой бабкой и женой - в город. Возвращаться они не собирались.
Однажды в гости к Тане пожаловала "свекровь". Адриан спал. Таня засуетилась. Печь давно протопилась - вода в чайнике остыла. Электричество по-прежнему давали дозированно.
- Будете чай? - спросила она. - Теплый только. Будете?
Дойна тяжело осела на табурет. Огляделась.
- Плохо, - сказала она, - дом смотреть тебя приучали. Грязно в доме. Сама не видишь?
- Вижу, - Таня покраснела, - но я убираюсь. Просто тут у нас нет ничего. Поэтому некрасиво смотрится.
- Некрасиво, - Дойна усмехнулась, - у криворуких всегда так. Все у них некрасиво. И холодно, и голодно. Сама-то заработала хоть чего, чтобы чужое хаять? А я прямо говорю, я вокруг да около ходить не привыкла. Не приму тебя никогда. Была у Мишки семья. И дальше бы была. Если бы он с вертихвостками не путался. И не тащил их за собой на край света.
Таня уставилась на маму Миши. Такого поворота в разговоре она не ожидала.
- С какими, - спросила она тихо, - вертихвостками? Это я - вертихвостка?
- Ты, - Дойна смотрела на Таню колюче, - кто ж еще? Небось, за хорошей жизнью сюда заявилась? Так это тебе пораньше бы приехать. Маху здесь дали. Как тебя мать-то отпустила? О чем думали? Или за первого встречного вытолкали? Вытолкали, вытолкали. Прижила пузо - тебя и отправили. Так вот - не приму. Не нужна ты тут. Лишний рот. И парня привязала. Повисла на нем грушей. А ведь даже и расписываться не хочет парень. Не собирается он! У него, думаешь, одна ты такая вертихвостка?
Из глаз Тани полились слезы. Соленые, горячие. Лицо ее горело.
Выскочила из кухни, подбежала к "гробине", резко выдернула из шкафа сумку. Начала беспорядочно кидать в нее вещи - свои и Адриана. Подушку. Рыночный пуховик. Еще одну подушку. Приданое! Еще не хватало - этим оставлять...
- Куда, - Дойна, кряхтя и морщась, подошла к Тане, - собралась? Есть, получается, к кому бежать? Есть, вижу. Все у тебя на морде написано. А и беги. Нам головной боли меньше. Только далеко убежишь-то? У Санька телега занята. В четверг Чабан поедет, вот с ним и уезжай.
Проснулся Адриан. Дойна на него не посмотрела. Махнула рукой и ушла.
Разбирать сумку Таня не стала. Ей хотелось, чтобы Михай, вернувшись домой, начал расспрашивать Таню про этот распухший баул - с торчащим из него углом подушки. Расспрашивать, волноваться, умолять ее не уезжать с Чабаном в четверг, а немного потерпеть. И пока Таня будет немного терпеть - он поговорит с матерью. Скажет ей свое веское слово. "Это моя любимая семья, - так он скажет, - и коли вы, мама, позволяете себе Таню гнать, то я от вас отрекаюсь навсегда. Живите без нас дальше. А мне семья дороже всего в этой жизни".
Вечером пришел Миша. Оживленный, довольный - удачно продали яблоки.
- А это чего? - он уставился на сумку.
- Твоя мама, - трагически прошептала Таня, - нас выгнала. Приказала с Чабаном уезжать. Не признает нас никогда. Была, говорит, у тебя семья прекрасная. Эстелина, дети ваши. А тут я, вертихвостка. Приперлась всем докучать, грушей виснуть. Вот я и собрала сумку. Вот я...
- А зачем ты, - Михай вдруг взбеленился, - про Линку с ней тему поднимаешь? Если тебе любопытно - у меня спроси! А ты у матери да у сеструхи все вынюхиваешь! Светка мне жаловалась. Выпытывает, говорит, ревнует!
Таня захлопала глазами. Вместо сочувствия и понимания она получила орущего Михая. Когда Миша был зол - страшно напоминал Дойну. Взгляд у него делался тяжелым. Глаза блестели - будто он страшно бесился и готовился к драке.
- Ты не понимаешь ничего, - Миша пнул сумку, - ты избалованная. Привыкла, что тебе в клюв готовое складывают. Ты не выросла, Таня. Из тебя жена - хуже Линки. Та хоть понимание имела. Я все жду: когда изменишься? А ты матери даже чаю не предложила! Тебе проще сумки собрать - и истерики устраивать. Уеду я. В Москву уеду! Да хоть к черту на рога. Я все решил. Здесь все кончено!
И они вновь поругались. И не разговаривали целую неделю.
“Хорошо придумал, - Таня в досаде вышвырнула из "гробины" красную кофту к порогу, - хорошо так молчать. Живешь своей жизнью. Ты же обиделся. И не нужно ничего не делать. Ходи да молчи. Сиди у родичей своих спокойно”.
Мысль о том, что с Михаем они могут расстаться навсегда, в голову Тани не приходила. Как это - уехать? И отпустит ли он ее с Адрианом? Наверняка, не отпустит! Будет удерживать изо всех сил. Ведь они семья, ребенку нужен отец. Несмотря на.
Иногда, когда Михай был в хорошем расположении духа, а Адриан не плакал - Таня радовалась своему семейному счастью. Миша строил планы - нужно немного потерпеть, а потом они передут куда-нибудь, где жизнь проще и приятнее. В Москву, например, переедут. Живет ведь друг его в Москве, женился и живет. И они туда перебираться будут, и всего у них станет достаточно - и денег, и жилье появится, и работа, и все условия, чтобы Адриан получил все самое лучшее.
Прошлогодние страдания о Михае казались Тане детскими. Слушала грустные песни и страдала от того, что он уедет, а она останется в Коняево. С тех пор прошел год. О розовых закатах и полетах она давно не мечтает. "Любовь - не вздохи на скамейке. Так говорят. А что тогда любовь? Да какая разница? Лучше бы колбасы дали".
С начала осени Михай взял новую моду: он не всегда возвращался домой вечером. “Поздно с Саньком приехали, - говорил Миша, - мне среди ночи приходить надо было? Ребенка будить? Сама же орать начала б. И вставать мне рано. Как поработаешь, так и полопаешь. Слыхала такое? Не всем тут продукты тащут готовые”.
И оставался у матери. Если и на следующий вечер Михай не возвращался - Таня брала Адриана на руки. И ковыляла по вязкой грязи к дому “свекрови”.
Прохаживалась по дороге: взад и вперед. Ждала, что Михай заметит их в окно. Увидит и пожалеет, как жалеют родных и любимых людей. Вот ходит она - жалкая, в облезлой куртке. В резиновых сапогах, по колено в глине. С его ребенком на руках. Выйдет, обнимет их и они отправятся домой.
“Не пойду, - обещала себе Таня каждый раз, - не пойду больше искать. Пусть он там сидит. Там семья настоящая. А мы так, ошибка молодости”.
Но все равно шла. Тащить Адриана вдоль улицы стало непросто - он заметно потяжелел. А Таня наоборот - сделалась совсем тощей. Себя Таня представляла худой и жилистой лошадью, которая бесцельно волочит свою ношу.
“А сама виновата. И правильно говорят: все у меня понарошку. Семья ненастоящая. Жизнь ненастоящая. Как в мультике пластилиновом. Андрюша в ней только настоящий. И жаль, что у него такая неудачная мама. Тащит его куда-то. Будто просители мы с ним бедные. Будто бедняжки под заборами у Дойны слоняемся. Подайте нам на пропитание! Приютите сироток. Тили-тили-бом, загорелся кошкин дом, вот пришли к богатой тетке два племянника-сиротки. Верните отца в семью!".
Приходил Михай всегда так, будто ничего не случилось. Будто так и положено - жить ему не дома. Приносил еды, какие-то вещи для Адриана.
Тогда Таня, для порядка немного пообижавшись, успокаивалась. И надежда на то, что все однажды изменится, в ней поднималась вновь. "Скорее бы переехать, в Москву или еще куда. Но лучше бы в Москву. Миша ведь обещает, строит планы. Вон, и друг его там".
...В ноябре выпал первый снег, поля ненадолго укрылись хрупкой белизной. Снег этот растаял быстро, а с ним растаяли и Танины надежды.