Глава первая.
Решётки без справедливости
Снег шёл, как будто его кто-то нарочно сыпал сверху лопатой — без жалости, без перерывов.
Он налипал на ресницы, забивался в воротник, тек по шее ледяными струйками, будто кто-то сложил холодные руки тебе на спину. Я стоял у магазина, курил, сжимал в ладони пару монет — мелочь от аванса . Мне было тридцать три. Возраст Христа. Только вместо чуда — повестка. Не небесная. Самая что ни на есть земная — из суда.
Повестка пришла не из Рая. Из суда. По статье 158, часть третья. Кража с проникновением. Тот самый ноутбук, который украли у директора местной стройфирмы. Но я его в глаза не видел. Зато брат — Антошка — видел. Он даже на нём «Дум» гонял пару дней, пока не скинул на «толкучке». Только тогда я ещё не знал. Тогда я думал, что это глупая ошибка. Ну не может же быть, чтобы родной брат подставил — не во дворе ведь, не из-за девчонки. Кровь ведь, семья. Родное — оно же не предаёт, правда? Подумал: ну, разберутся. Я же не виноват.
Ошибся.
Следователь был с лицом, как у продавца варёной рыбы на рынке — вечно чем-то недовольный, с глазами, которые смотрят сквозь тебя. Он листал бумаги, не глядя на меня. Ручка щёлкала в его пальцах, как пульс — неритмично и раздражающе. В кабинете стоял запах несвежего табака и кислого кофе. Я чувствовал, как пот собирается внизу спины, рубашка прилипла к лопаткам. Стул подо мной скрипел, будто сам нервничал вместе со мной.
— Вы же с братом вместе живёте?
— Ну, пока да. Мама после инсульта, мы за ней по очереди смотрим.
— Но ноутбук продали именно вы. Камера в ломбарде. Вот.
И показывает. На экране — я. Или не совсем я. Размытое лицо, капюшон, похожее пальто. У Антошки было такое же. Да и рост, фигура — мы с ним почти как близнецы. С детства путали.
— Это не я.
— Вы скажите это суду.
И я сказал. Только суду было плевать. Ему был нужен обвиняемый. А у меня был «стабильный» мотив — долги, работы постоянной нет, мама на иждивении. Плюс — внешность совпадает, камеры есть, продавец опознал «по глазам».
По глазам, Карл!
Антошка, конечно, мог бы всё исправить. Но он... исчез. Просто испарился. Ни звонка, ни бумажки. Мать в слезах, я — в камере.
СИЗО — это как ад, только без огня. Холод, сырость, перегар, и постоянный запах варёных макарон. По ночам от бетона тянуло так, что зубы начинали стучать сами собой. Пальцы на ногах деревенели, даже под двумя парами носков. Вода из крана капала монотонно, как пытка. По углам камеры тянулись сизые струйки плесени. Стук нард за стенкой и чей-то вечный кашель делали ночь особенно нескончаемой. Соседи по камере — вечно сидящие, с глазами уставших собак и манией величия. Там каждый третий — якобы «ни за что», каждый второй — философ, каждый первый — блатной.
Мне достался Камчатский. Не по фамилии — по прозвищу. Сидел за убийство. Спокойный, вежливый. Курил самокрутки и читал Блока.
— Если не виноват — держись. Главное — не обозлиться. Тут таких ломает не срок, а обида.
Он был прав. Я не боялся драк, «пресс-хаты», даже не стращал суд. Руки мои были спокойны, не дрожали, лицо — каменное, почти равнодушное. Но внутри всё сводило, как наждаком по нервам, и в каждом вдохе сидело что-то острое, едкое, как будто кто-то воткнул занозу прямо в душу и медленно её поворачивал. Я боялся себя. Боялся, что однажды проснусь — и мне станет всё равно. Буду ли я на воле или в бетонной коробке. Когда чувство несправедливости прикипает к тебе, как старая татуировка, ты начинаешь гнить изнутри.
Мать писала письма. Через адвоката передавала таблетки, носки, сигареты. А вы помните, как пахнут письма? Бумага, чернила, чужая рука — ближе, чем тысяча звонков. Бумага от писем пахла её духами — лёгкими, советскими, с ноткой чего-то сиреневого, как в шкафу на даче. Письма были написаны синими чернилами, местами буквы расплывались — как будто от слёз. Когда я разворачивал конверт, пальцы дрожали — не от страха, а от чего-то почти детского. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как шуршит её халат по кухне, и доносится голос: «Сынок, обед остынет!» Эти письма были единственным, что делало камеру не такой холодной. Как будто она сидела рядом. Как будто я не один. «Жду, сынок. Верю. Брат найдётся. Всё образуется». Я читал и чувствовал себя сиротой. Даже не потому, что сидел, а потому, что тот, вместо кого я сидел, молчал.
Антошка был всегда не таким, как я. Я — «хороший мальчик»: оценки, помощь по дому, работа после школы. Он — кураж, дворовая харизма, пустые обещания. В детстве он однажды потерял наш семейный фотоаппарат — променял на две кассеты с Брюсом Ли. Сказал, что «это круче». Мать плакала. А я тогда вцепился в него кулаками, а потом обнял. Всё равно. Потому что верил: брат — это тот, кто рядом. Кто, если и шалит — то не предаёт. Я тогда понял: он — вечный фейерверк, я — вечный фонарь в подъезде.
А теперь я — зэк. А он — испарился.