Вера стояла у почты, сжимая в руках квитанцию, выцветшую от времени и пота. Было лето 1975 года, и посёлок Лесной гудел слухами — кто-то видел, как чужак в сером пальто унёс её посылку, ту самую, с редкой тканью для дочкиной свадьбы. Радио на столбе хрипло пело "Светлый путь", но в её груди звенела только тревога. Она трижды проверяла номерок — 147, написанный кривым почерком тёти Маши, почтальонши с вечно усталыми глазами. Посылка должна была прийти из Москвы, от сестры Нины, которая обещала "что-то особенное" для Наташки, её единственной дочери. А теперь — пустота. Вера поправила платок, вытерла ладони о подол платья и шагнула внутрь.
Внутри пахло бумагой, клеем и чем-то кислым, как будто кто-то разлил квас у окна. Очередь тянулась вдоль стены — баба Клава с сеткой для картошки, дед Иван с газетой "Правда", прижатой к груди, и молодая Валя, которая шептала соседке: "Говорят, её посылку увели прямо из-под носа." Вера сглотнула ком в горле и подошла к окошку. "Маша, где моё?" — спросила она, стараясь не дрожать голосом. Тётя Маша подняла глаза от журнала учёта, вздохнула и пробормотала: "Вчера всё раздали, Вера. Может, ошиблись, посмотри на складе." Склад — это было последнее место, куда хотелось идти: тёмный сарай за почтой, где пахло сыростью и крысы шуршали в углах. Но выбора не было.
Она вышла на улицу, щурясь от солнца, и заметила, как соседка Лида, та самая, что вечно хвасталась мужниными командировками, быстро свернула за угол с какой-то коробкой под мышкой. Сердце у Веры ёкнуло. Неужели это её посылка? Она вспомнила, как Лида на днях спрашивала: "А что сестра-то прислала?" — и голос её был слишком сладким, как сироп на базаре. Вера ускорила шаг, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее — не просто злость, а смесь обиды и надежды. Если посылка у Лиды, она её вернёт, чего бы это ни стоило. Наташка заслуживала свадьбу, о которой мечтала, с платьем из той самой ткани, а не с обносками из сельмага.
Вера свернула за угол, где исчезла Лида, и ветер тут же ударил ей в лицо, неся запах сырой земли и бензина от старого "Москвича", что пыхтел у магазина. Лида стояла у забора, прижимая к себе картонную коробку, перевязанную бечёвкой, — такую же, как описывала Нина в письме: "Коричневая, с красной лентой, не перепутай." Вера замерла, чувствуя, как кровь стучит в висках. "Лида, это моё," — сказала она, стараясь держать голос ровным, но тот предательски дрогнул. Соседка обернулась, её глаза сузились, и она буркнула: "С чего ты взяла? Мне муж из города привёз." Но коробка выглядела слишком потрёпанной для подарка, а бечёвка была завязана узлом, который Вера сама бы сделала — аккуратным, как учили в школе на уроках труда.
"Покажи квитанцию," — потребовала Вера, шагнув ближе. Лида фыркнула, но в её движениях появилась нервозность — она сунула коробку под мышку и попятилась к калитке. "Нет у меня никакой квитанции, иди на почту разбирайся," — бросила она и скрылась за дверью своего дома. Вера осталась стоять, сжимая кулаки. Она знала Лиду с детства — та всегда была хитрой, ещё в 60-е выменивала конфеты на значки с Лениным, а теперь, похоже, дошла до чужих посылок. Но доказать что-то без свидетелей было невозможно. Вера вспомнила склад — тётя Маша ведь сказала проверить там. Может, там осталась какая-то зацепка?
Дорога к сараю за почтой была короткой, но ноги будто налились свинцом. Солнце уже клонилось к закату, и тени от тополей ложились на пыльную тропинку длинными полосами. Вера толкнула скрипучую дверь склада, и её обдало холодом и запахом плесени. Внутри было темно, только тонкий луч света пробивался сквозь щель в крыше, освещая груды коробок, старые мешки и ржавый велосипед без колеса. Она начала рыться в бумагах на столе — квитанции, накладные, чьи-то записки. Пальцы наткнулись на клочок конверта с московским штемпелем, и сердце ёкнуло: "Вере от Нины, Лесной, 147." Это было её! Но где сама посылка? Она подняла глаза и заметила в углу что-то тёмное, прикрытое тряпкой. Подошла, откинула ткань — и увидела коробку. Не ту, что унесла Лида, а другую, поменьше, с облупившейся наклейкой. Вера дрожащими руками развязала верёвку и открыла крышку.
В коробке лежал радиоприёмник — старый, с потёртым корпусом из тёмного дерева, с круглой шкалой, где едва читались названия городов: Москва, Киев, Ташкент. Вера провела пальцем по пыльной кнопке, и в памяти всплыл голос отца: "Это тебе не игрушка, это окно в мир." Ей было лет двенадцать, когда он притащил домой такой же — "ВЭФ", гордость их коммуналки на три семьи. Тогда по вечерам они всей комнатой слушали "Говорит Москва", а соседка тётя Зина шептала, что за границей поют совсем другие песни. Теперь этот приёмник лежал перед ней, словно привет из тех дней, но почему он, а не ткань для Наташкиного платья? Вера нахмурилась, перевернула коробку — на дне прилип обрывок письма: "… приёмник для Веры, ткань отдельно…" Сестра что-то напутала, и посылок, похоже, было две.
Она подняла голову, услышав шорох за дверью склада. Сквозь щель мелькнула тень — кто-то подсматривал. Вера сунула приёмник обратно в коробку и шагнула к выходу, но дверь с грохотом захлопнулась. "Кто там?" — крикнула она, но ответом был только скрип половиц снаружи. Сердце заколотилось — в посёлке Лесном редко запирали двери, а тут явно кто-то не хотел, чтобы она копалась дальше. Она толкнула дверь плечом, но та не поддавалась. В углу склада валялся ржавый лом — Вера схватила его и с силой надавила на замок. Дерево треснуло, и она вывалилась наружу, чуть не упав в пыль. Перед ней стоял Колька, парнишка лет шестнадцати, что помогал на почте за пачку "Беломора". Его глаза бегали, а руки сжимали пустую сетку. "Ты чего тут?" — рявкнула Вера. Колька пробормотал: "Тётя Маша велела глянуть, чтоб не шарились," — и рванул прочь, оставив её с ломом и коробкой.
Вера присела на крыльцо склада, глядя на закатное небо, где розовые полосы смешивались с серым дымом от заводской трубы. Приёмник был тяжёлым, но в нём было что-то родное — как старый друг, которого не ждёшь встретить. Она вспомнила, как в 70-е, после работы на швейной фабрике, крутила ручку такого же, ловя шорохи эфира, пока Наташка спала в кроватке. Может, это и не ткань, но тоже подарок — кусочек прошлого, который можно оживить. Только бы он работал. Вера встала, подхватила коробку и побрела домой, решив, что завтра разберётся с Лидой и второй посылкой. А пока — приёмник. Ей вдруг захотелось услышать те самые песни, что пели тогда, в её молодости, когда жизнь казалась проще, несмотря на очереди и дефицит.
Дома Вера поставила коробку на кухонный стол, рядом с эмалированной кружкой, где остывал чай с мятой, собранной у реки. Наташка ещё не вернулась с фабрики, и в квартире было тихо — только тикали настенные часы да где-то за стеной сосед включил телевизор, из которого доносились обрывки "Времени". Вера достала приёмник, провела рукой по его гладкому корпусу и заметила трещину на задней крышке. Она нашла отвёртку в ящике, где лежали старые гвозди и моток проволоки, и осторожно сняла панель. Внутри пыль покрывала лампы и провода, но всё выглядело целым. Ей вдруг вспомнилось, как отец чинил их "ВЭФ" при свете керосинки, ворча, что "всё теперь на соплях держится". Она улыбнулась этой мысли и решила попробовать.
Включила вилку в розетку — ту самую, что вечно искрила, если задеть провод. Сначала тишина, потом слабый треск, и наконец из динамика послышался шорох, будто кто-то листал страницы. Вера крутнула ручку настройки, и внезапно голос — низкий, чуть хриплый — запел: "Подмосковные вечера". Она замерла, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Эта песня звучала в тот вечер, когда она с Мишей, Наташкиным отцом, танцевала на танцплощадке в парке, а он обещал ей весь мир. Миши давно не было — ушёл в 68-м, оставив её с дочкой и горстью воспоминаний, — но сейчас он будто стоял рядом, держа её за руку. Приёмник ожил, вернув ей кусочек того лета, и Вера поняла, что это не просто вещь из посылки. Это было письмо от Нины, которое не нужно читать — его можно слушать.
Но мысли о второй посылке не давали покоя. Она выключила приёмник, вытерла глаза рукавом и решила идти к Лиде. Нельзя было оставлять ткань для Наташкиного платья в чужих руках — свадьба через месяц, а в сельмаге только ситец, да и тот в горошек. Вера накинула кофту, схватила фонарь — уже стемнело — и вышла во двор. Дом Лиды был в двух шагах, свет горел в окне, и за занавеской мелькала её тень. Вера постучала, сначала тихо, потом громче. Дверь открылась, и Лида стояла на пороге, всё ещё сжимая ту коробку. "Чего тебе?" — буркнула она, но голос был не таким уверенным, как днём. Вера выпрямилась: "Отдай моё, Лида. Я знаю, что это от Нины." Лида закатила глаза, но отступила в сторону, пропуская её внутрь.
В комнате пахло жареной картошкой и одеколоном — муж Лиды, шофёр, видно, только ушёл. На столе лежала коробка, уже вскрытая, и из неё торчал край голубой ткани — той самой, о которой писала Нина. "Это не твоё," — начала Лида, но Вера перебила: "Квитанция у меня, и письмо тоже. Хватит врать." Лида сжала губы, но потом махнула рукой: "Забирай, мне оно без надобности." Вера взяла коробку, чувствуя, как гнев сменяется облегчением. Ткань была мягкой, с тонким узором — Наташка будет счастлива. Но в голове крутился вопрос: почему Лида так легко сдалась?
Вера вышла от Лиды с коробкой в руках, чувствуя, как ткань мягко пружинит под пальцами. Ночь опустилась на посёлок Лесной, и фонарь в её руке выхватывал из темноты только узкую тропинку да силуэты тополей, что качались от ветра. Она ускорила шаг, думая о Наташке — дочка вернётся с фабрики, увидит голубую ткань с узором, и её глаза загорятся, как в детстве, когда Вера приносила ей леденец из сельмага. Но в голове всё ещё крутился вопрос: почему Лида сдалась так быстро? Вера вспомнила, как днём на складе Колька убежал, будто его застукали за чем-то стыдным. Может, он знал больше, чем говорил? Она решила утром зайти к тёте Маше и спросить, кто вообще разбирал посылки в тот день.
Дома Вера поставила коробку с тканью на комод, рядом с приёмником, который теперь молчал, но казался живым, будто ждал её прикосновения. Она зажгла лампу — ту самую, с абажуром в цветочек, что Миша привёз из города перед тем, как уйти навсегда. Свет упал на приёмник, и Вера снова включила его, крутнув ручку настройки. Сначала шорохи, потом треск, и вдруг — голос диктора: "Передаём концерт по заявкам." А следом зазвучала "Калинка", живая, с баянами и хлопками, как на празднике в клубе в 72-м. Вера прикрыла глаза, и перед ней встала картинка: она в красном платье, Миша смеётся, а Наташка, ещё малышка, топает ножками в углу. Она улыбнулась, чувствуя тепло в груди, но тут песня оборвалась, и диктор добавил: "А теперь письмо от слушателя из Москвы." Вера замерла. Неужели Нина писала на радио? Но голос продолжил: "Просим передать привет Вере из Лесного и сказать, что посылка — это не только ткань, но и память о прошлом."
Она выключила приёмник, потрясённая. Нина всегда была с выдумкой — могла и письмо на радио отправить, и две посылки за раз. Вера взяла ткань, развернула её — метра три, хватит на платье и даже на занавески. Но приёмник был важнее. Он вернул ей не просто звук, а кусочек той жизни, когда всё было впереди, когда очереди и дефицит казались мелочью рядом с песнями и смехом. Она решила утром пойти на почту и выяснить всё до конца. А пока села за стол, налила себе чаю и стала думать, как рассказать Наташке про этот странный день. Дочка любила такие истории — про посылки, соседей и тайны, что прятались за пыльными коробками.
На следующий день Вера встала рано, ещё до того, как солнце поднялось над лесом. Она надела платок, взяла квитанцию и пошла к тёте Маше. Почта была пуста — только старушка в углу вязала носок, да кот мурлыкал под прилавком. Вера положила квитанцию на стол: "Маша, скажи честно, что с посылками было?" Тётя Маша вздохнула, поправила очки и начала рассказывать. Оказалось, посылки перепутали ещё в районе — Колька, помогая разгружать машину, схватил первую коробку и отдал Лиде, думая, что та её ждала. А вторую, с приёмником, закинули на склад, потому что Вера не пришла вовремя. "Я ж тебе говорила, проверь," — добавила Маша, качая головой. Вера кивнула, понимая, что винить некого — обычная путаница, каких в 70-е было полно.
Лида, видно, поняла, что не выкрутится, и отдала ткань без боя. Вера вернулась домой с лёгким сердцем. Она достала приёмник, снова включила его, и из динамика полилась "День Победы" — песня, что всегда звучала 9 мая, когда посёлок собирался у клуба. Наташка вошла в кухню, усталая, но с улыбкой: "Мам, что это?" Вера протянула ей ткань: "Это тебе на свадьбу. А приёмник — мне, от тёти Нины." Дочка ахнула, трогая узор, а Вера добавила: "Слушай, как он поёт. Хочу, чтобы у нас дома было как тогда." Позже она нашла в газете рекламу ретро-приёмников — таких же, как её, только новых. Подумала и решила: "Закажу похожий на [сайт партнёрки], пусть эхо 70-х звучит чище." Наташка засмеялась: "Мам, ты и в старости будешь с радио танцевать!" А Вера только кивнула — да, будет.