— Ну ты даешь, Оль! Это что ж такое творится?! — Лариса, сваха моя, чуть ли не визжала, размахивая руками, как ветряная мельница в ураган.
Её свежий маникюр — розовый, с блестками, вчера только в салоне наведенный — уже облез на большом пальце, а на указательном красовалась черная полоса от земли. Она стояла посреди грядки, вцепившись в лопату, будто та была последним якорем в этом безумном деревенском аду.
— Давай, Лар, шевелись! — крикнула я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Грязь размазалась по лицу, как боевой раскрас индейца. — Не для того мы вас сюда позвали, чтоб вы тут в тенечке коктейли попивали!
— Коктейли?! — взвыл Михаил, ее муж, мой сват. Он, пыхтя, тащил ведро с картошкой, спотыкаясь о кочки. Его модная рубашка-поло, голубенькая, как небо в глянцевом журнале, теперь напоминала тряпку для мытья полов — мокрая, в пятнах земли и травы. — Оля, я думал, мы на дачу едем отдохнуть! А тут… пахота, как в колхозе! Спина трещит, ноги гудят… Это что, теперь так сватов встречают?!
Я только хмыкнула, воткнув лопату в землю. Сваты мои, конечно, городские до мозга костей.
Лариса — дама утонченная, всю жизнь проработала в бухгалтерии, привыкла к белым воротничкам и кофе из автомата. Маникюр для нее — святыня, а тут я заставила ее грядки копать! Михаил — бывший инженер, ныне пенсионер, больше привык к дивану и телевизору, чем к мотыге.
А я-то, дура деревенская, решила: раз наша дочка вышла замуж за их сына, значит, пора и сватов к делу приставить. Семья же теперь одна, общий труд сближает! Кто ж знал, что они так взвоют?
***
Полгода назад наши дети — моя Маринка и их Костя — сыграли свадьбу. Мы с мужем, Петром, всю жизнь на земле крутимся: дача под Серпуховом, огород, куры, даже козу одно время держали. А сваты — москвичи, из тех, что природу только по телевизору видели.
Когда Марина с Костей к нам переехали, я сразу сказала: «Петя, надо сватов в деревню вытащить, пусть посмотрят, как мы живем, да и помогут заодно». Петр мой, мужик хозяйственный, только кивнул: «Тащи, Оль, пусть грядки покопают, а то картошка сама себя не выроет».
Вот и вытащила.
Приехали они утром, на своей «тойоте», сверкающей, как елочная игрушка. Лариса в белых брюках и шляпке, Михаил с планшетом — погоду, видите ли, проверял. Я их сразу в оборот: «Одевайте фартуки, берите лопаты, у нас тут фронт работ!» Они сначала думали, я шучу. А когда поняли, что нет, начался цирк.
— Оля, я не могу больше! — Лариса бросила лопату, рухнула на траву и схватилась за поясницу. Ее лицо, обычно гладкое, как у фарфоровой куклы, теперь покраснело и блестело от пота. — У меня спина… как будто трактор по ней проехал! И ногти! Посмотри на мои ногти! Это же кошмар!
Я подошла, присела рядом. В руках у меня был пучок сорняков, выдернутых с корнем, — пахли они горько, как сама жизнь.
«Лар, — говорю, — ты ж не в офисе, тут земля, тут все по-настоящему. Ногти новые сделаешь, а вот картошку для внуков кто вырастит?»
Она только застонала, театрально закатив глаза.
Михаил тем временем плюхнулся на скамейку у крыльца. Его руки дрожали, в глазах — тоска смертная.
«Оля, — прохрипел он, — я в армии так не уставал. Ты нас что, в каторжники записала?»
Петр мой, стоявший у сарая с вилами наперевес, заржал, как конь:
«Миш, не ной! Мужик ты или кто? Давай, вставай, еще грядка осталась!»
Я посмотрела на них — на Ларису, которая теперь лежала на траве, раскинув руки, будто актриса в финальной сцене мелодрамы, на Михаила, который массировал себе шею и бормотал что-то про «деревенский ГУЛАГ».
И вдруг мне их жалко стало. Городские, нежные, непривычные. А я-то думала, что труд их закалит, сблизит нас. Вместо этого — крики, стоны и испорченный маникюр.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Хватит с вас. Идите в дом, чайник поставлю. Но учтите: картошку эту вы еще вечером чистить будете!
Лариса приподнялась на локтях, посмотрела на меня с недоверием: «Чистить? После всего этого?!» А Михаил махнул рукой: «Оль, ты садистка. Но чай — это уже что-то человеческое».
Вечером мы сидели за столом. За окном темнело, в печке потрескивали дрова, а на столе дымилась миска с картошкой — той самой, что мы вместе выкопали. Лариса, уже отмытая, с заклеенным пластырем пальцем, ковыряла вилкой еду. Михаил, откинувшись на стуле, потягивал чай с мятой. Усталость их отпустила, и в глазах появилось что-то новое — не то гордость, не то удивление.
— А знаешь, Оль, — вдруг сказала Лариса, глядя на меня поверх чашки, — я сегодня впервые в жизни картошку выкопала. И… черт возьми, это даже приятно. Ну, если спину не считать.
Я улыбнулась. «Вот видишь, Лар. Деревня — она такая. Сначала ломает, а потом собирает заново. Мы ж теперь не просто сваты, а боевые товарищи». Она фыркнула, но в голосе ее уже не было той злости. Михаил кивнул: «Точно. Только в следующий раз я с собой мазь для спины привезу».
Утро следующего дня началось с тишины — подозрительной, тяжелой, как тучи перед грозой. Я вышла на крыльцо с кружкой кофе, вдохнула свежий воздух, пропитанный росой и запахом земли.
Петр уже копошился у сарая, чинил старую тачку, а я ждала, что Лариса с Михаилом вот-вот выползут из комнаты — отдохнувшие, может, даже с улыбками. Но нет. Дверь хлопнула так, что стекла задрожали, и на пороге появилась Лариса — глаза горят, губы поджаты, в руках скомканное полотенце.
— Оля, это уже слишком! — выпалила она, швыряя полотенце на перила. — Мы полночи картошку чистили, пальцы в мозолях, спины как деревянные, а ты еще и будишь в шесть утра с криками: «Вставайте, грядки полоть пора!» Это что, издевательство?!
Я даже кофе поперхнулась. «Лар, — говорю, — да вы ж вчера сами хвалили картошку! А грядки — это ж для общего дела, для семьи!» Но она уже не слушала.
Михаил вывалился следом, лицо красное, как свекла, которую мы вчера выдергивали. В руках у него была та самая лопата, что я ему вчера всучила, — держал ее, как оружие.
— Оля, Петя, — начал он, голос дрожал от злости, — вы нас сюда не отдыхать позвали, а унижать! Я всю ночь ворочался, спина ноет, а ты, Петр, еще ржешь надо мной, как над мальчишкой! Хватит с нас!
Петр отложил молоток, поднялся с корточек, вытер руки о штаны. «Миш, — спокойно так, с усмешкой, — ты ж мужик, а ноешь, как барышня. Ну потрудились немного, что такого?» Ох, зря он это сказал. Лариса взвизгнула, Михаил швырнул лопату в траву, и началась буря.
— Немного?! — Лариса подскочила ко мне, тыча пальцем чуть ли не в лицо. — У меня ногти — как после мясорубки! Я в салон ходила, деньги платила, а теперь что? А Михаилу вчера скорая чуть не понадобилась, он еле до кровати дошел! Вы нас в рабы записали, а сами чаи гоняете!
Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Они орали наперебой, перебивая друг друга, — Лариса про маникюр и свою городскую гордость, Михаил про спину и «деревенскую каторгу». Петр мой стоял, скрестив руки, и только качал головой, а я… я вдруг поняла, что перегнула палку. Но отступать было поздно.
— Все! — рявкнул Михаил, хлопнув в ладоши. — Мы уезжаем. И знаете что? Вы нас еще пожалеете! — Он развернулся, Лариса за ним — вихрь белых брюк и голубой рубашки, — и оба скрылись в доме.
Через полчаса их «тойота» уже пылила по дороге, оставляя за собой облако обиды и гнева.
Я думала, на этом все закончится.
Ну, уехали и уехали, перебесятся, позвонят через неделю. Но нет. Через пару дней Маринка, дочка моя, приехала с глазами на мокром месте. «Мам, — говорит, — что вы с Костиными родителями сделали? Они домой вернулись, как будто с войны, и теперь такие планы строят… Отомстить вам хотят!»
— Отомстить? — переспросила я, ставя чайник. — Это как?
Маринка вздохнула, села за стол, подперев голову рукой. «Лариса вчера весь вечер звонила подругам, что-то про дачу вашу шептала. А Михаил с Костей полночи в гараже возились, какие-то чертежи рисовали.
Костя потом проболтался: они вашу картошку выкопать хотят, пока вас нет, и на рынке продать! Говорят, раз вы их заставили пахать, то они ваши труды заберут».
Я чуть чайник не уронила. Петр, услышав это, побагровел: «Что?! Мою картошку?! Да я их… да я им…!» Но я его остановила. «Погоди, Петя, — говорю, — это ж не просто месть, это вызов. Они думают, что мы их сломали, а сами сломаются. Надо их переиграть».
Через неделю мы с Петром поехали на дачу проверить грядки. И точно — половины картошки нет! Земля перекопана, следы шин, а на заборе записка: «За маникюр и спину, сваты». Я аж задохнулась от возмущения, а Петр только сплюнул в траву: «Ну, гады городские…»
Но я не из тех, кто руки опускает. Позвонила Маринке, узнала, что Лариса с Михаилом на рынке в Серпухове нашу картошку толкают, довольные, как коты после сметаны. И тут меня осенило. «Петя, — говорю, — бери удочки, едем на рыбалку. А заодно кое-что придумаем».
На рынке мы их застали врасплох. Лариса стояла за прилавком, в шляпке и фартуке, Михаил рядом — с весами, важный, как генерал. Картошка наша, родная, лежит в мешках, а они ее нахваливают: «Свежая, с дачи, берите, не пожалеете!»
Я подошла, улыбнулась сладко, как мед на ярмарке, и говорю: «Ой, Ларис, Миш, а что ж вы чужое продаете? Это ж наша картошка, мы ее потом и кровью поливали!»
Народ вокруг зашумел, Лариса побледнела, Михаил начал что-то мямлить. А я продолжаю: «Мы ж сваты, а вы нас обокрали! Ай-яй-яй, нехорошо!»
Петр тем временем удочку достал — прямо посреди рынка, — закинул крючок в их ведро с водой, где они картошку мыли, и вытащил… старую калошу, что я туда заранее подкинула. «Вот, — кричит, — их улов! Обманщики!»
Толпа загудела, Лариса с Михаилом схватились за головы, а покупатели начали расходиться. Месть их обернулась позором. Они бросили мешки и ушли, не сказав ни слова. А мы с Петром забрали свою картошку, да еще и рыбы наловили на ужин.
Вечером, сидя у костра, я смотрела на огонь и думала: сваты, конечно, перегнули, но и мы их довели. Может, пора мириться? Петр, будто мысли мои прочитал, сказал: «Оль, позови их завтра на уху. Пусть знают, что мы не звери». Я кивнула.
Месть местью, а семья — это святое. Но в глубине души я знала: эти грядки нас еще не раз столкнут лбами. И, черт возьми, я была к этому готова.
На следующее утро я проснулась с каким-то странным чувством — будто в груди комок, то ли от обиды, то ли от надежды. Решила: хватит воевать.
Позвонила Ларисе. Трубку она взяла не сразу, голос был холодный, как октябрьский ветер: «Чего тебе, Оля?» А я, проглотив гордость, говорю: «Лар, приезжайте с Мишей сегодня на уху. Петр рыбы наловил, костер разведем. Поговорить надо». Она помолчала, потом буркнула: «Ладно, приедем», — и бросила трубку.
Они появились к полудню.
«Тойота» их припарковалась у забора, Лариса вышла первая — в джинсах, без шляпки, лицо усталое, но без вчерашней злобы. Михаил шел следом, хмурый, с пакетом в руках — видать, что-то привезли. Я их встретила на крыльце, улыбнулась: «Ну что, сваты, мир?» Лариса фыркнула, но уголки губ дрогнули, а Михаил просто кивнул: «Мир, если уха вкусная».
Петр уже колдовал у костра. Дым поднимался к небу, смешиваясь с запахом рыбы, лука и картошки — да, той самой, что мы отвоевали. Я поставила на стол миски, разлила уху, а Лариса вдруг достала из пакета бутылку вина: «Это от нас. Не с пустыми же руками являться». Мы с Петром переглянулись — первый шаг к примирению, хоть и маленький.
Сели есть. Сначала молчали, только ложки стучали да огонь потрескивал. А потом Михаил, отхлебнув ухи, вдруг сказал:
«Оль, Петя, мы, конечно, перегнули с этой картошкой. Но и вы нас достали со своими грядками. Давайте так: мы больше не воруем, а вы нас в каторгу не записываете».
Петр засмеялся:
«Договорились, Миш. Но лопату тебе все равно оставлю — на всякий случай».
Лариса посмотрела на меня, глаза ее потеплели.
«Оля, — говорит, — я всю ночь думала. Мы ж теперь родня, а родня друг друга не грабит и не мучает. Я в деревне этой вашей ничего не смыслю, но… научиться могу. Только не сразу, ладно?»
Я кивнула, протянула ей кружку с вином:
«Лар, всему свое время. Главное, что мы тут, вместе».
Вино разлили, чокнулись. За окном темнело, ветер гнал листья по двору, а мы сидели у костра — четверо сватов, потрепанных, но живых.
Я смотрела на них и понимала: Лариса с Михаилом изменились. Не до конца, не сразу, но та городская спесь, что была в них раньше, начала таять.
А мы с Петром… мы, может, тоже стали мягче. Деревня нас всех перетряхнула, как старое одеяло, выбила пыль обид и оставила только то, что важно.
— За семью, — сказала я, поднимая кружку.
Они повторили, и в этом простом тосте было все: и прощение, и надежда, и обещание не бросать друг друга, даже если грядки опять позовут.
Уха дымилась, вино грело душу, а в сердце моем наконец-то стало спокойно. Сваты — они такие: поругаются, повоюют, а потом сядут за один стол. И это, черт возьми, настоящая жизнь.