Ледяной февральский ветер свистел в щелях старого сруба, когда я в очередной раз заносил топор над очередным поленом. Из-под варежек пар валил, как из паровоза – на улице было минус двадцать три, а я, бывший IT-шник из Чикаго, в поте лица колол дрова для русской печки.
"Ну что, американский шпиён, осилишь ещё пару чурбаков?"
– бабушка Таня стояла на крыльце, подперши рукой щёку. Её морщинистое лицо расплылось в хитрой ухмылке, а глаза блестели, будто две угольки в печке.
Я только по-доброму фыркнул и снова взмахнул топором. Дерево с хрустом расступилось под сталью, и две аккуратные половинки упали в снег. Три месяца назад я не мог отличить колун от топора. Теперь же мои ладони покрылись мозолями, а спина горела приятной усталостью.
В доме пахло гречневыми блинами – бабушка Таня пекла их в чугунной сковороде, которая досталась ей ещё от матери. Через распахнутую дверцу печи было видно, как танцуют языки пламени.
"Иди греться, герой!"
– крикнула она, выкладывая на деревянный стол стопку румяных блинов. Масло таяло на них янтарными лужицами.
Я скинул промёрзшую куртку и упал на лавку. Первый блин – с густой сметаной и малиновым вареньем – растворился во рту, как воспоминание о прошлой жизни. О Чикаго и Бостоне с его вечными пробками, офисными интригами и кофе навынос.
За окном медленно падал снег. Ветер шевелил верхушки сосен, а где-то далеко кричала сорока. Ни тебя уведомлений в телефоне, ни тревожных новостей – только тишина, прерываемая потрескиванием дров в печи.
"Ну что, Алекс-то наш, нашёл своё счастье?"
– бабушка Таня подлила мне чаю из самовара, который вечно бурлил в углу.
Я посмотрел на свои руки – в мозолях, но больше не дрожащие от кофеина. На окно, где мороз рисовал узоры. На старуху, которая за три месяца стала мне роднее всех тимлидов в Кремниевой долине.
"Знаешь, бабушка,
– сказал я, закусывая блином с солёной красной рыбой, – кажется, да".
И это была правда.