Ноябрьский вечер в Париже 1920 года пробирал до костей. Алексей Толстой глядел из окна своей съемной квартиры на прохожих, что торопились спрятаться от колючего ветра. На столе громоздились парижские газеты с вестями из России — сплошь картины разрухи и неразберихи.
Алексей потер лоб, пытаясь прогнать тупую боль. Три года вдали от Родины… Они превратились в бесконечную вереницу разочарований и щемящей тоски. Когда-то он, потомок старинного дворянского рода, отвернулся от Октябрьской революции. Твердо встал на сторону белых в Гражданской войне. Покидая Россию, он кипел от злости к большевикам. Винил их во всех бедах русского народа.
"Я имел полное право ненавидеть," — часто говорил он другим изгнанникам. "Два родных брата погибли — одного зарубили, другой умер от ран. Расстреляли двух дядей, восемь родственников сгинули от голода и хвори."
Но с каждым днем на чужбине что-то ломалось и перестраивалось в душе писателя. Жизнь эмигранта в Париже все чаще казалась ему призрачной — будто существование теней, оторванных от настоящей жизни.
Жизнь в бреду
По вечерам русские беженцы набивались в кафешки на Монпарнасе. Воздух там был густым от табачного дыма, а разговоры — от невероятных слухов и беспочвенных надежд.
"Большевики рухнут через месяц, максимум!" — яростно доказывал всем седовласый профессор, стуча своей тростью об пол. "У меня надежные сведения."
"Какой там месяц — через две недели!" — перебивал его молодой офицер с горящими глазами. "В Москве уже готовится восстание!"
Алексей слушал эти разговоры, и его все сильнее грызло ощущение, что они все погрузились в какой-то общий мираж.
"Мы бредили наяву, в трамваях, прямо посреди улиц," — писал он потом в дневнике. "Французы шарахались от нас, как от умалишенных. Любая строчка из телеграммы, часто высосанной из пальца прямо в редакции газеты, доводила нас до исступления. Мы скупали чемоданы, готовясь мчаться в Москву, которая вот-вот должна была упасть. Мы превратились в призраков, слоняющихся по улицам великого города."
От постоянного столкновения разгоряченных фантазий с упрямой реальностью многие ломались. Толстой видел, как его знакомые спивались, теряли рассудок или накладывали на себя руки.
Перелом
Весна 1921 года. Сразу два события перевернули мировоззрение Алексея Толстого. Советско-польская война и страшный голод в России.
Толстой стоял у карты в редакции эмигрантской газеты. Здесь были последние новости о наступлении поляков. Пальцы его сами собой сжались в кулаки. Он услышал о планах отдать полякам Смоленск.
— Тот самый Смоленск, который 400 лет назад воевода Шеин защищал от польских захватчиков?! Да быть такого не может! — воскликнул он.
И вдруг, к своему изумлению, он понял, что всей душой желает победы Красной Армии. Тем самым большевикам, которых так яростно проклинал. Какая буря противоречий бушевала в его душе! Но разве мог он чувствовать иначе? Ведь речь шла о родной земле.
А когда пришли жуткие вести о голоде в России, о детских трупиках, сваленных штабелями у железнодорожных станций, о людоедстве, новое потрясение заставило его пересмотреть всё, во что он верил.
"Кто во всем этом виноват?" — мучился он вопросом. "Да разве это важно — кто виноват, когда дети умирают? Мы все, скопом, всем миром, извечно виноваты."
В то время как непримиримые эмигранты кричали, что не нужно посылать ни крошки хлеба в Россию, чтобы "не продлевать власть большевиков", Толстой не мог принять такую бесчеловечную позицию. Для него это была уже не политика, а вопрос простой человечности.
Путь к возвращению
В конце 1921 года Толстой перебрался из Парижа в Берлин. Этот город стал будто мостиком между Западной Европой и Советской Россией. Здесь собирались те, кто еще не решился окончательно вернуться домой. Но уже и не мог жить прежними иллюзиями.
Толстой много общался с приезжавшими из России. И мало-помалу в его голове менялось представление о ней как о "мертвой пустыне, где шайками сидят разбойники-большевики".
— Россия не вымерла и не пропала вовсе. 150 миллионов человек живут на ее просторах, живут, конечно, скверно, впроголодь, но, несмотря на свою тяжкую долю, не хотят ни чужеземного нашествия, ни отдачи Смоленска, ни собственной гибели, — говорил он друзьям.
Февраль 1922 года. Толстой начал сотрудничать с газетой "Накануне". Эта газета принадлежала "сменовеховцам". Эмигрантам, пересмотревшим свое отношение к советской власти. Такой шаг писателя вызвал настоящую бурю среди непримиримой части русской диаспоры. Бывшие приятели проходили мимо, не здороваясь, не протягивали руки, шипели вслед "предатель".
Как-то раз молодой литератор, только-только приехавший из Парижа, буквально выскочил из квартиры Толстого, забыв шляпу и трость, когда узнал о его работе в "Накануне".
"Он удрал от меня, как от чумного," — рассказывал потом Толстой с горькой усмешкой.
Три пути
В открытом письме Николаю Чайковскому, видному деятелю эмиграции, Алексей Толстой так объяснил свой выбор:
"Я сам — обычный русский эмигрант, человек, прошедший весь скорбный путь мытарств."
Он видел перед собой три возможные дороги для русских изгнанников.
Первый путь — собрать армию из иностранцев и остатков белых сил, вторгнуться в Россию и начать новую бойню. Но Толстой не мог взвалить на свою душу новую кровь соотечественников.
Второй путь — морить большевиков голодом, лишь символически помогая голодающим. Но писатель не верил, что большевистская власть рухнет раньше, чем вымрет всё население России.
Третий путь — признать, что в России есть большевистская власть, признать, что никакого другого правительства ни в России, ни за её пределами нет. И делать всё, чтобы русская революция пошла в сторону обогащения народной жизни, в сторону укрепления государства.
"Я выбираю третий путь," — писал Толстой.
Некоторые эмигранты предпочитали четвертый путь — ждать падения большевиков, сколько бы это ни длилось, подобно тому, как Герцен в XIX веке прожил пятнадцать лет за границей.
"Но это путь устрицы, а не человека!" — горячился Толстой. "Герцен жил не в изгнании, а в большом мире, а нам предлагают залезть в подвал. Живьем в подвал — ни за что!"
Возвращение
Летним днем 1923 года Алексей Толстой с женой Натальей Крандиевской ступил на перрон Белорусского вокзала в Москве. Позади остались шесть лет изгнания. Вперединовая жизнь в Советской России.
Многие клеймили его возвращение предательством. Другие считали, что он просто прогнулся под новую власть ради личной выгоды. Но сам Толстой видел в своем решении логичное завершение непростого духовного пути.
"Я хочу хоть гвоздик свой, маленький, но вбить в потрепанный бурями русский корабль," — говорил он. "Как Петр."
В последующие годы Алексей Толстой стал одним из самых известных советских писателей. Он создал роман "Хождение по мукам" и историческую эпопею "Петр Первый". Написал любимую многими поколениями сказку "Золотой ключик, или Приключения Буратино". Он получил звание академика. Трижды становился лауреатом Сталинской премии.
Но внутри его всегда терзал вопрос: «Правильную ли дорогу выбрал?». История не дает на это простого ответа. Возможно, он и сам не знал его до конца своих дней. Но Алексей Толстой сделал свой выбор не из трусости или корысти, а из любви к России, которая для него всегда стояла выше любых политических дрязг.