Весенним днем 20 мая 1869 года в Ясной Поляне раздался плач новорожденного. Маленький сверток в руках повитухи, розовые щечки, крошечные пальчики — четвертый ребенок и третий сын Софьи Андреевны и Льва Николаевича Толстых. Мальчика нарекли Львом — в честь отца. Кто бы мог подумать, что одно только имя определит всю его судьбу, станет и лучшим подарком, и тяжким бременем на всю жизнь.
— Лев, значит характер будет как у отца, — шептались домочадцы, глядя на новорожденного.
Но как же они ошибались! С каждым новым годом становилось все очевиднее — жить с именем великого человека, все равно что тащить на себе неподъемную гору. Попробуй докажи миру, что ты тоже чего-то стоишь, что ты не просто "сын своего отца".
Маленький Левушка рос под крылом матери. Софья Андреевна, как многие матери большого семейства, по-своему разделяла детей. У нее были "беленькие" и "черненькие". "Черненькие" пошли в нее, и Лёва как раз относился к их числу. Да и любила она его, пожалуй, сильнее других детей.
Бывало, уложит сына спать, посидит у его кроватки, погладит по головке и прошепчет:
— Спи, мой маленький. Ты у нас особенный.
И ведь правда — был в нем какой-то особый огонек, что-то такое, что заставляло мать плакать от нежности. Когда ему исполнилось тринадцать месяцев и пришло время отнимать от груди, Софья Андреевна не могла сдержать слез. Она долго молилась за него, благословляла и потом записала в дневнике, что прощаясь с ним, жалела его больше всех остальных детей.
Детство Левы текло сладко, как мед из сот. Он купался в родительской любви, бегал по просторам Ясной Поляны, вдыхал запах скошенной травы и слушал истории отца. Позже он напишет в своих воспоминаниях: "В раннем детстве я обожал отца, любил запах его бороды, любил его руки и голос". Эта привязанность останется с ним навсегда и найдет отражение в его произведении "Яша Полянов", которое он посвятит горячо любимой матери.
Трудности взросления
1881 год перевернул жизнь семьи с ног на голову — Толстые переехали в Москву. Для маленького Левы начался новый этап — гимназия. Он поступил в третий класс частной гимназии Л.И. Поливанова, но учеба совсем не задалась.
Мальчик часто хворал, отставал от сверстников, не мог усвоить материал.
— У меня голова трещит от этой латыни! — жаловался он матери, вытирая слезы.
Софья Андреевна гладила сына по голове:
— Ничего, родной, завтра попробуем снова.
Но время шло, а лучше не становилось. После года мытарств отец забрал его из гимназии. Софья Андреевна умоляла дать мальчику еще один шанс, но Лев Николаевич был тверд как кремень. Непонятно почему, но обычно мягкий с детьми, в этом вопросе он проявил несвойственную ему жесткость.
Два года Лева учился дома, а потом снова попытал счастья в гимназии, теперь уже в четвертом классе. И снова неудача! Директор Поливанов, осмотрев мальчика через пенсне, сухо отчеканил:
— О пятом классе и речи быть не может. Даже для четвертого нужно усиленно заниматься все лето с настоящими учителями. Он ничего не знает — ни русский разбор, ни географию, ни древние языки.
Софья Андреевна не находила себе места от горя. Как же так? Ее Левушка так старается!
— Все это из-за новых идей отца, — шептала она подруге за чашкой чая. — Лева старается, учится, но это новое учение, эта простая работа и отрицание науки — все это сбивает мальчика с толку. Как ему учиться, если отец постоянно твердит, что наука — это ерунда?
Между двух огней
А ведь и правда — юный Лева попал под влияние отцовского учения. В самый сложный период — становление личности, переходный возраст — он оказался меж двух огней. Отец и мать все чаще ссорились, и мальчик метался между ними, не зная, чью сторону принять.
Поначалу он всей душой принял идеи отца. В семнадцать-восемнадцать лет, когда Лев Николаевич переживал религиозный кризис, Лева буквально прилип к нему, впитывая каждое слово, каждую мысль.
— Папа, расскажи еще! — просил он, сидя у ног отца в кабинете, освещенном мягким светом керосиновой лампы.
И Лев Николаевич говорил. Говорил с ним как со взрослым, делился самыми сокровенными мыслями. Это было время их наибольшей близости. Юноша был так очарован идеями отца, что мечтал сам стать новым христианским мучеником для блага человечества.
Но что-то пошло не так. К концу 1880-х годов отец и сын начали отдаляться друг от друга. Лева все чаще замечал, как несправедливо отец относится к матери, которую он обожал.
А позже, уже взрослым мужчиной, он поймет еще одну горькую истину: отец скорее боялся увлечения сына его идеями, чем радовался ему.
— Он не мог сказать мне прямо: не слушай меня, живи как все, — с горечью напишет Лев Львович в своих воспоминаниях. — Но по его глазам я видел, что именно этого он и хотел.
Путь к писательству
Несмотря на все сложности с учебой, в 1889 году Лева все-таки окончил гимназию и поступил на медицинский факультет Московского университета. Но душа его жаждала другого. Он начал писать, публиковался под псевдонимом Л. Львов.
Странная штука жизнь — из всех детей Толстого только Лев Львович выбрал стезю отца, только он решил стать писателем. И именно этот выбор стал его проклятием. Каково это — быть писателем, когда твой отец — сам Лев Толстой?
— Опять этот Тигр Тигрович что-то накропал, — посмеивались критики в литературных салонах.
А он скрипел зубами от злости и обиды. В конце концов, разве он виноват, что родился сыном гения? Разве мог он выбирать, кем ему быть? И как же обидно, когда тебя называют не иначе как "граф Лев Толстой-сын" или "граф Лев Толстой-младший". Будто у тебя и имени собственного нет!
В 1891 году он бросил медицину, решив полностью посвятить себя литературе. Перед этим съездил с отцом в Самарскую губернию помогать голодающим крестьянам. Там они снова сблизились, но ненадолго.
А дальше жизнь понесла его по своим извилистым дорогам: неудачная военная служба, болезнь (которую отец посчитал выдумкой), лечение в Европе.
Там он познакомился с дочерью своего врача — светловолосой Дорой Вестерлунд. Она покорила сердце молодого графа, и вскоре они поженились. Путешествия по Европе, увлечение скульптурой... Жизнь налаживалась, но душа все равно болела.
Литературный спор с отцом
В 1890 году грянула гроза — вышла "Крейцерова соната" Льва Николаевича. Повесть произвела эффект разорвавшейся бомбы. Общество гудело, как разворошенный улей.
Лев Львович не мог остаться в стороне. Он написал "Прелюдию Шопена" — свой ответ отцу. Софья Андреевна, прочитав повесть сына, только вздохнула:
— Написано искренне и наивно.
А что еще она могла сказать? Повесть действительно была полной противоположностью "Крейцеровой сонате". Если отец утверждал, что брак — это зло, то сын настаивал, что только в браке возможно истинное счастье.
Лев Николаевич, прочитав "Прелюдию", скривился, как от кислого яблока:
— Глупо и бездарно.
А критики и вовсе растоптали молодого писателя. Особенно постарался критик и пародист Буренин. К своей пародии на "Прелюдию Шопена" он придумал злой эпиграф: "Я написал сей первый опус / Затем, чтоб удивить Европу-с…". Но самый болезненный удар нанесла подпись: "Тигр Тигрович Соскин-Младенцев".
С тех пор эта обидная кличка приклеилась к Льву Львовичу намертво. Стоило ему войти в литературный салон, как за его спиной начинали шептаться:
— Гляди-ка, сам Тигр Тигрович пожаловал!
И каждый такой шепоток был как удар ножом в сердце.
В поисках своего пути
Как ни старался Лев Львович, его произведения не находили отклика у читателей. Его первый роман "Поиски и примирения" воспринимался исключительно как семейные разборки Толстых. А другой роман, "Иван Савин", издатели и вовсе отказались печатать.
Хуже того, своими произведениями он настроил против себя таких титанов литературы, как Горький и Чехов. Они посчитали, что его роман "Поиски и примирения" — это удар в спину тяжело больному отцу, который тогда лежал в Крыму.
— Я не хочу быть как отец, — писал Лев Львович Суворину. — Я хочу быть самим собой.
Но, перелистывая страницы его романа, трудно было отделаться от ощущения, что автор только и делает, что спорит с отцом, пытаясь доказать свою правоту.
Годы шли. Лев Львович продолжал писать, его пьесы даже ставили в театрах. Он открыл книжный магазин "Доброе дело", купил с женой дом в центре Петербурга. Они часто ездили в Швецию, на родину Доры. Казалось, жизнь налаживается, но...
Закат жизни
Смерть Льва Николаевича в 1910 году стала для сына страшным ударом. Как будто из-под ног выбили опору. Он словно потерял цель в жизни — теперь не с кем было спорить, некому доказывать свою правоту.
Жизнь пошла под откос. В 1921 году он развелся с Дорой, женился на М.Н. Сольской, но и этот брак продлился всего два года.
Последние годы жизни Льва Львовича напоминали кораблекрушение: нищета, скитания по Европе, неудачный брак, душевная болезнь... Близкие с горечью говорили, что его былая любовь к отцу превратилась в ненависть.
С 1936 года он жил в Швеции у своих сыновей Павла и Петра. Но и тут не сложилось — после ссоры с детьми он переехал в Хельсинборг, где и прожил остаток дней в одиночестве. 18 октября 1945 года его сердце остановилось. Похоронили его на кладбище местной церкви. Вдали от родной России и от любимой Ясной Поляны.
В письме сыну Никите он с горечью писал: "Жизнь моя была непутёвая! Или беспутная и дурная".
Так закончилась история человека, который всю жизнь пытался выйти из тени великого отца. И не смог. Носить имя гения оказалось непосильной ношей. Всю жизнь он искал свой собственный голос. Но мир слышал только эхо голоса его отца.
А может, в этом и заключается главный урок жизни Льва Львовича Толстого? Иногда нужно просто принять то, что дано судьбой. Найти в этом свое счастье. Не каждому дано стать великим. Но каждый может прожить жизнь достойно, даже оставаясь в тени гения.