Записи, которые делаю в электричке – это дневник. Пишу о том, что происходит в нашей коммуне, что удивило, обрадовало, расстроило. Что-то важное порой выпадает. Скорее всего, потому, что оно слишком серьезно, слишком трудно для анализа, обобщения и выводов. Сейчас, хотя впереди все те же пятьдесят минут, рискну начать. Иначе тема опять пройдет мимо.
Все помнят слова Некрасова: «Доля ты, долюшка женская... Вряд ли труднее сыскать...» При СССР это воспринималось отсылкой к крепостному праву. Сейчас не слышала, чтобы кто-то вообще вспоминал поэта. Хотя и других не больно жалуют. Время воинствующего практицизма. Не до стихов. Но именно сегодня его творчество стало особенно актуальным. И все, что несколько десятилетий казалось архаичным, приобрело вполне современное звучание. Стало понятным. Помните «Железную дорогу» или «Кому на Руси жить хорошо»?
Так вот. Долюшка женская. Ещё точнее: судьба бездомных женщин. Не надо морщить носики, типа «фу, это бродяжки и пропойцы, сами виноваты!».
Все очень непросто. Ситуации бывают разные. Повороты судьбы, генетика, здоровье или его отсутствие, объективные причины, даже геополитическая обстановка...
Сейчас приеду в Клин. Пересяду на автобус до деревни. Минут десять в приюте – и на такси поедем в другой конец большой области. В интернат для пожилых устраиваем одну нашу даму. А вторую – в другой приют. Вторую мы брали, простите за сравнение, как бы «на передержку», пока не освободится другое место. А почему приняли к себе? Да потому что удалось на это время положить в стационар нашу постоянную жительницу. На ее место и взяли. Недели на две. А получилось больше месяца. Шли разные переговоры и согласования с такими же или похожими на нашу организациями.
Теперь к делу.
Ольга Павловна родилась и выросла в Солнечногорске. Медучилище окончила в Москве. Замуж вышла. Его, милиционера, распределили на Украину. В конце девяностых ей пришлось приехать назад в родной дом. Ухаживать за матерью. Назад вернуться не может. Там умирает муж. Здесь умирает мать. А квартиру там, на Украине, сумев выписать мать, продает уже взрослый сын. На руках у Ольги советский паспорт (не верила, что СССР распался навсегда!). Надо устраиваться в России. Родина как-никак! Ей посоветовали верного человека, чтобы сделал гражданство. И правда, здесь же она выросла...
«Верный человек из полиции» исчез вместе с её деньгами и паспортом. Сказали, что уволился. И что она ничего не докажет. Ни про деньги, ни про паспорт. Квартиру заняла родственница, посоветовав ехать назад. На Украину.
Три года нам пришлось биться за то, чтобы было получено российское гражданство. Год ушел на оформление инвалидности и пенсии. Что дальше? 72 года за спиной. Вот сегодня, вроде бы, должны принять в интернат.
Загадывать боюсь. Две недели назад нас оттуда развернули – не было справки об отсутствии дифтерии. Восемь тысяч, потраченные на такси, конечно, это исключительно наша проблема.
Сегодня опять берём такси. Ехать на общественном транспорте что с ходунками, что на костылях невозможно. Деньги уже приготовили.
***
Валентине Борисовне 75 лет. Вместе с сыном они продали квартиру в центре Казахстана, чтобы переехать в Россию. Говорит, что жить там стало невозможно. Сидели на вокзале в Москве. Задремала. Когда проснулась – ни сына, ни денег, ни документов, ни телефона. То ли привиделось, то ли вправду так было, что подошёл незнакомый мужчина, приобнял сына за плечи и куда-то увел... Всё. Что хочешь, то и делай. Как хочешь, так и живи... А жить всегда хочется. И раньше смерти все равно не умрёшь, даже если совсем не знаешь, как быть и куда бежать...
Трудиться у нас должны все. Каждый день выдумывали занятость ей, маленькой, худенькой, на вид совсем обессилившей. Давали спутанные веревки. То ли это была старая волейбольная сетка, невесть откуда появившаяся у нас, то ли кем-то завязанная узлами бельевая веревка. Валентина сидела в ею самой выбранном уголке и без устали целыми днями распутывала и развязывала бесчисленные узлы, чтобы потом получился клубок.
Вообще бездомных женщин гораздо меньше, чем мужчин. Не более пятнадцати процентов. Но проблем с ними хоть отбавляй. Чаще всего это люди с нарушениями психики. Есть алкоголички. Нас от этого Бог миловал. Много обманутых (кредиты, ипотеки, мошенники – все в одном ряду). Есть и такие, что всё продали ради лечения ребенка...
***
...Вчера утром дописать не успела.
Лучше скажу, что удалось днём сделать.
Сели на такси. За него отдали, как и в прошлый раз, восемь тысяч. Усаживались минут десять. Больным, неповоротливым, с ходунками это все сделать непросто. Поехали. Когда за спиной осталось уже километров сорок, на всякий случай звоню в интернат. Подтвердить, что, как и договаривались, едем. Что справку насчёт дифтерии везём. Правда, при этом подумала, что могли бы и тогда принять, а пока неделю или две будет в карантине, сделать необходимый анализ. Но спорить с системой трудно. Уф... Едем!
– Как едете? Мы её не примем. Я сегодня выходная. И места нет.
Сказать, что охватил ужас, ничего не сказать. Куда девать несчастных теток? А голос продолжал:
– Это ваши проблемы. Разворачивайтесь назад. Сказала нет, значит нет.
Мысли начали наталкиваться одна на другую. Вспомнилось известное, что спускаться всегда проще, чем подниматься. Значит, надо звонить самому большому начальнику.
Не показалось, что разговор был ласковым. Потому что закончился словами насчёт того, что у них сегодня комиссия, а мы подкладываем свинью. Но закончилась беседа все же словом «везите».
А подкладываемая «свинья», сжавшись в комочек в углу сиденья, только тревожно поблескивала глазами, вслушиваясь и ожидая результата.
Через пять минут позвонила та медсестра, которая разворачивала наш транспорт, как самолёт с Примаковым над Атлантикой. Голос был ласковым и обволакивающим:
– Сколько вам осталось ехать? Все готово. Сейчас запишу номер такси. Охранник откроет ворота. Мы вас ждём...
Как быстро все меняется! «Витаминка» от начальства переворачивает все? Мы обижаться и переваривать унижение не стали. Себе дороже.
Приехали. Оформили. А так как мы уже привыкли всем, с кем сотрудничаем, привозить подарки, сделанные собственными руками, то и здесь не изменили правилу. На стол выложили упаковку яиц от наших «доминантов», бутылку козьего молока, красивейшие прихватки:
– Мы стараемся трудиться. Такая, знаете ли, ресоциализация. Готовы поделиться опытом... И даже дружить...
Так как приблизилось время обеда, то слова об опыте ресоциализации повисли в воздухе невостребованными. Но мы ни о чем не жалеем. Люди такие, какие есть. Других нет. Главное – самому оставаться человеком.
Вечером Ольга Павловна позвонила сама:
– Знаю, что волнуетесь. Не переживайте. Все хорошо. Я в карантине. Дали таблетки и от давления, и от диабета. Положите, пожалуйста, мне деньги на телефон. Буду звонить.
Звонить ей, кроме нас, некому.
***
А Валентину взяли в трудовой дом. Здесь живут рабочие-вахтовики. Их смена ещё не наступила. Значит, есть свободные места. С месяц нашу (уже нашу!) Валентину здесь подержат. Может быть, станет мыть посуду. Иди ещё что-то по ее слабым силенкам делать. Сказали, что не бойтесь, не обидим.
О рабочих, или трудовых, домах могли бы написать очень много. Это явление массово распространилось в последнее время, заполнив пустоту, крайне слабо исследованную и мало знакомую официальным структурам. Много знаем об этих домах. Очень серьезная тема. Но сейчас не об этом. А о том, что помог именно такой дом.
Через месяц несчастная и намыкавшаяся женщина отправится туда, где начнут ей восстанавливать документы. Дело это трудное и очень долгое.
А пока... Пока выдохнули. Правда есть и небольшая заноза. Дело в том, что все, кто живёт в нашем приюте (а это частный дом), здесь имеют постоянную регистрацию. Потому что без этого – ни тебе инвалидности, ни пенсии. Раньше тех, кто переезжал в интернаты, автоматически там и регистрировали. Сейчас правила, во всяком случае, в Московской области, изменились. Человек остаётся зарегистрированным по прежнему адресу. Значит, дом не продать. Приют не закрыть. Даже если и очень захочется.
Значит, живём дальше. Сегодня забираем из стационара двух наших человек. А ещё привозят мужчину, который у нас уже был. Но запил. Лечился.
Дома у него нет. Примем, конечно. Куда бедолаге податься? Все его ждут. Сами они все вместе и каждый в отдельности, говоря о приюте, всегда добавляют, что у нас одна семья. Родные люди.
Tags: Эссе Project: Moloko Author: Федяева Татьяна
Ещё одна история о жизни в коммуне «Ремесло добра» здесь
Контакты коммуны «Ремесло добра»: +7 (916) 566-78-65 info@remeslodobra.ru
Книга «Мёд жизни» здесь и здесь