Николай сидел на ступенях крыльца и курил подряд уже вторую папиросу. Взгляд его был направлен вдаль, где закатное солнце освещало верхушки деревьев, окрашивая их стволы в тёплые, золотые и оранжевые тона. Непонятно, слушал он женские препирательства или просто сидел, задумавшись, доподлинно было неизвестно. Хотя хозяин сидел спиной ко входу, где через открытую дверь прекрасно прослушивалось всё, что происходило в избе.
- Николай? - совсем близко послышался взволнованный голос матери. - Сынок, ты давно здесь сидишь? Галина подошла близко к сыну и, словно желая вернуть его в детство, ласково положила руку на плечо.
- Давно... - ответил он, немного помолчав, затушил окурок, машинально вытащил из коробки следующую папиросу и чиркнул спичкой. - Дети спят?
- Спят уже... На улице сегодня набегались...
- Пошли, мать, в сад, поговорить нужно... - раздался глуховатый голос Николая. Он встал и молча пошёл. Галина отправилась следом, оставляя в одиночестве испуганную Ворончиху.
В саду уже сгущались прохладные синие сумерки. В воздухе витал густой, пьянящий аромат поспевающих яблок. Такие вечера бывают только в августе, но их отголоски потом согревают душу на протяжении всего года. Этот вечер тоже останется в памяти у всех. Под стать настроению в саду стало тихо, не слышно ни звука, даже птицы смолкли. Лишь лёгкий ветерок едва заметно трогал зрелую зелень старой яблони. Верка крадучись прошла следом и остановилась на расстоянии, чтобы была возможность подслушать разговор. Сердце бешено колотилось в груди, а рот непроизвольно приоткрылся, словно это могло помочь ей лучше расслышать каждое слово
- Коля, Ванятка - не твой сын... - тихо произнесла Галина, и, словно желая разделить его боль, нежно обняла сына за плечи.
- Я знаю, мама... Мне Мишка - друг Степана после похорон рассказал. Вот такая история...
- Что думаешь? - осторожно спросила Галина, чувствуя, что как мир Николая, отравленный ложью и предательством Верки, становился пустым и зловещим.
- Я много думал, взвешивал все "за" и "против". Уйти самому? Выгнать Верку? Понимал, что любое решение больно ударит по детям, что правда может оставить рану в их сердцах, а мой уход и вовсе сломать их жизни. В итоге решил, что Ваню не брошу. Не ради жалости, не ради долга, а ради любви. Любви к младшенькому, который был и останется мне сыном. Мальчонка не виноват в ошибках взрослых. Тем более, сейчас и Степана больше нет... Я же сам всю жизнь жил без отца, даже толком его не помню. В памяти остались лишь размытые очертания. Война разрушила всё вокруг: страну, города, семьи, счастье, любовь, как итог, тогда наша семья осталась маленькой - ты да я. Наблюдая за детьми, у которых отцы вернулись с фронта, я завидовал тому, как они любят своих детей. Мне тоже хотелось, чтобы качали на отцовских коленях, чтобы он подбрасывал меня вверх на сильных руках, хотел, чтобы батя брал меня с собой на рыбалку, да хотя бы просто за руку вёл по селу. Пацаном всегда мечтал, как бы мы с отцом вместе складывали дрова, таскали воду из колодца, а потом бы за ужином я отчитывался об успехах в школе. Но этим мечтам не суждено было исполниться. Уже тогда я дал себе слово, что у моих детей будет папа. Сейчас в собственных детях воплощаются мои давние мечты. Я даю им всё, что когда-то хотел получить сам...
- Ты хороший отец, сынок! - не без гордости заметила Галина. - Таких хороших ещё поискать нужно...
- Скажу честно, рождение Ванечки было для меня самым осмысленным из всех, хотя я с трепетом ждал появления каждого ребёнка. С тех пор как я принял дочку и сыновей из рук акушерки, для меня началась новая жизнь, посвященная моим детям, о которой я нисколько не сожалею и коей очень горжусь!
Можешь считать меня бесхарактерным, но я с Веркой разводиться не стану. Жить лично с ней, как с женой, не хочу и не буду, но для детей и людей у нас будет всё по-прежнему. Выставлять её из дома тоже не дело, тем более, что мать детям не меньше нужна. Понимаешь, ты сама меня так воспитала, что раз женился, то нужно тянуть лямку до конца. Вот когда дети на ноги встанут, тогда и посмотрю, как мне жить дальше...
- Ты не бесхарактерный, Коленька, ты слишком добрый и правильный! А этим часто пользуются такие Верки... Глаза бы её не видели...
- Мама… - начал Николай негромко, но твёрдо. - Я хочу, чтобы ты поняла одно… Не в моих правилах ввязываться в бабские разборки. Понимаю, что тебе она может быть неприятна, но очень прошу прими с пониманием эту ситуацию...
- То есть твоя мать должна молчать? Ты считаешь, что это нормально - молчать, когда тебя унижают?! - природное упрямство Галины на секунду взяло верх.
- Молчать не нужно, но не устраивайте разборок, хотя бы при детях. Я считаю, что сохранять в семье мир - чисто женская обязанность.
- Никогда прежде я не вмешивалась в ваши семейные дела, терпела. Могу терпеть и дальше, но не позволю Верке унижать всех нас.
- При чём тут унижение? - переспросил Николай.
- Гулящая жена, по-твоему, это не унижение?! Не предательство?!
- Мама, выгнать её сейчас не могу, но и гулять ей тоже не позволю. Если вдруг что узнаешь, не молчи, пожалуйста! Второго раза у неё точно не будет...
Рассуждения сына полоснули Галину по сердцу… Вроде бы ничего обидного не сказал, но Ворончиха снова вышла сухой из воды.
- Вроде и правильно говоришь, но так или иначе жаль тебя! Почему моему сыну всё это досталось? За что?
- Мама, жалость унижает. Не люблю, когда меня жалеют... - сказал Николай, между делом достал следующую папиросу и закурил.
Огонёк от "Беломорканала", горел в ночной тьме словно светлячок. Он то вспыхивал, то гас, отбрасывая слабые, пляшущие тени на старую яблоню. Дым, густой и терпкий, растворялся в расползающейся ночной прохладе. Николай смотрел в пустоту, и мысли его, как и дым, рассеивались, теряясь в воздухе.
- Кто же тебя ещё пожалеет, если не мать? Что ж это мы будем за люди, коль пожалеть друг друга не сумеем? Я тоже недавно узнала про Ванечку... Только сказать никак не решилась. Вижу же, как ты младшенького любишь. Подумала, что если тебе хорошо, зачем счастье рушить? Да и люди не зря говорят: "Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал..." Скажу так, коль ты сумел принять эту ситуацию, то и я её приму... Только хвост твоей жене прижать не мешало бы, чтобы правой себя не чувствовала...
- Обязательно поговорю с ней. Не переживай, мама!
- Было дело, переживали и более страшные времена, так что эти тоже переживём... - ответила Галина. - Пошли в дом! Спать пора ложиться...
- Иди, мама! Я посижу ещё немного...
Верка незаметно прошмыгнула в избу и сразу залезла в кровать. В окно с любопытством заглядывала луна, освещая комнату и спящего ребёнка. Ванечка спал, раскинув ручонки. Миленькое личико, торчащие в разные стороны остриженные завитки волос, безмятежная улыбка делали его похожим на красивого ангелочка с открытки. Она провела рукой по упругой щёчке сыночка и прошептала слова Галины:
- Мы и это с тобой переживём, любимый!
Ворончиха понимала, что впереди предстоит неприятный разговор с Николаем, но это же только один раз. Потом жизнь постепенно настроится, войдёт в мирное русло. Муж снова станет её, ведь они ни много, ни мало - двенадцать лет прожили вместе и за это время успели стать родными. Недавнее ощущение, что мир вдруг рухнул, куда-то исчезло. Душевное равновесие снова было восстановлено. Верка обняла сына и крепко уснула.
Аннушка с Катей, погостив полторы недели на своей малой Родине, вернулись домой. Город уже представлялся им родным домом, а Алькино со своим неповторимым сельским колоритом: живописными ромашково-васильковыми полями, с тихой запрудой и весёлой речушкой, с лесными полянами, усыпанными ягодами, останется для них тёплым воспоминанием, навсегда поселившимся в сердце. У людей с чистой душой и светлыми помыслами всегда так. А тот, кто плетёт и смотрит на жизнь через паутину лжи, в конечном итоге запутается в ней сам. Ложь она подобна бумерангу, возвращающемуся с удвоенной силой. Рано или поздно маски спадут, и истина выйдет на свет, обнажив неприглядную картину содеянного. И тогда, созерцая последствия, останется лишь пожинать горькие плоды своего обмана, понимая, что судьба не прощает игр с чужими жизнями...