Когда-то, больше 60-ти лет назад, кончив институт и став работать, я принялся за эстетическое самообразование. А поскольку у меня зрительно-двигательная память, я, в частности, стал вести коллекцию художественных деталей в виде таблицы в тетради. Художественными считались те детали, которые, будучи разными, работали на одну и ту же идею произведення. Это так я конспектировал читаемую литературу по литературо- и искусствоведению. Одним из столбцов таблицы был: «Откуда списал». А тогда только появились цветные шариковые ручки. Так я постановил, что, если мне придёт в голову собственная мысль, то я её напишу в соответствующий столбец не фиолетовым цветом. Такого случая пришлось ждать несколько лет. Жаль не датированы записи в этой коллекции. Поле появления такой записи вскорости мне стало ясно, что я могу оформить запись как самостоятельную заметку. Плюс у меня валялись клочки бумаги, которые я заполнял, вписывая детали картин на посещаемых выставках живописи. Зачем такой хаос? – подумалось. Но что-то удерживало: кто я такой, чтоб писать критические заметки? И вот однажды, чтоб не лопнуло сердце, я взял пустой блокнот, спрятался от людей в ботаническом саду и написал отчёт о посещении выставки скульптуры отца и сына Антинисов. Потом-потом я дал почитать это своему товарищу. Тот оказался соседом студии Антиниса младшего (та была в подвале). Товарищ попросил разрешения дать Антинису почитать. Я разрешил. Получил приглашение посетить студию. Посетил. В общем, я стал писателем-для-знакомых. Надёжных, ибо вещи у меня получались неподцензурные. Но всё это я описываю, чтоб подвести к немного тревожному переживанию. Я чувствовал, что получается уникальность: никто никогда такого не писал. Это жутковато. А избранные читатели впадали в восторг разной степени.
Теперь, с интернетом, наоборот, те, кому нравится, молчат, а активничают принимающие в штыки. Обычно это идейные противники и эстетически мало развитые люди. Противовес – уважение нескольких главредов электронных журналов. Но. Им, за одним исключением, нужны бесплатные авторы. Не может быть хорошим противовесом и цитирование в диссертациях на соискание степени кандидата наук (оно, кстати, прекратилось). Бог знает, что это за диссертанты. Я ж писать стал ещё и из протеста против баламутов от искусствоведения.
В общем, я стал относиться к написанному, как к смерти: не думать о ней. Не думать, будут ли приняты учёным миром мои писания в будущем хотя бы как вещи, имеющие эвристическую ценность, если не объективную.
И как бы тонким фоном в музыке тянется тихая тоска: вот-де опять получилось оригинально, и кто-то станет плеваться.
Так было и при обращении к стихам Шпаликова.
Читал-читал стихотворение, и в конце вдруг слёзы накатили.
По несчастью или к счастью...
По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
.
Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.
.
А не то рвану по следу —
Кто меня вернёт? —
И на валенках уеду
В сорок пятый год.
.
В сорок пятом угадаю,
Там, где — боже мой! —
Будет мама молодая
И отец живой.
И теперь мне предстоит холодно разобраться, почему это произошло. Наука, она такая: безэмоциональная. Можно сказать – аморальная.
Теорию я знаю. Это теория художественности по Выготскому. Противоречивые текстовые элементы вызывают осознаваемые противочувствия и столкновение их вызывает в восприемнике неосознаваемого содержания катарсис, который внешне проявляется, например, в неожиданных для восприемника слезах. Проблема анализа состоит обычно в том, что текстовые противоречия почему-то не ощущаются как противоречия.
Но у меня было подспорье – старая статья моя о другом произведении Шпаликова. И там я вывел, что он от отчаяния, что даже хрущёвская оттепель, - оттепель, казалось бы, - не выводит страну из лжесоциализма в социализм, и коммунизма не будет… Что он от такого отчаяния впал вообще в индивидуалистское (!) разочарование в Этом мире – в ницшеанство, которое подсознательным идеалом имеет принципиально недостижимое метафизическое иномирие. Там вообще и физика другая. И нет этой душу разрывающей преходящести каждого мига. Каждого! Мига! Которые бесценны. Там «мама молодая И отец живой».
(Я сейчас опять зареву.)
Ложный ход у стихотворения сначала. Убаюкивает. Есть способ не переживать из-за неприятия такой обыкновенности, как ход времени. Бежать, высуня язык, только вперёд. И вперёд. И вперёд. И не оглядываться. И потерять себя. И тогда, вроде, нет самой смерти в Этом мире. Тебе ж не до неё – ты бежишь.
И это малодушие. Так жить нельзя. И Шпаликов в 37 лет покончил с собой в 1974 году.
А ещё в 1960-м, в сценарии «Причала» (который у меня был разобран), он ещё был коллективист и от отчаяния, что коммунизма скоро не светит, отнёс его свершение в сверхбудущее от отчаяния. Он ещё был сверхисторическим оптимистом.
И вот – крайности сходятся – стал ницшеанцем, сверхиндивидуалистом. (Жаль, даты создания этого стихотворения нет.)
Что ж сталкивается? – Приятие преходящести с неприятием. А результат – вообще иномирие, где времени нет. Принципиально невозможное. Но! Когда в катарсисе дан его, скажем так, образ – впечатление, что сокровенное достигнуто. И наступает облегчение. В плаче.
30 сентября 2022 г.
