Праздник
Машка приехала. Приехала, какая-то пораженная собственной никчемностью. «Беда» - думал старик, жалел, и знал что, ничего сделать не сможет. Прошло то доверчивое время, когда Машку можно было усадить на колени напротив книжного шкафа и читать ей истории в поисках ее детского горя. «Как назло еще у соседей праздник - получили по распределению путевку в Геленджик» - сокрушался Юхтман, зная, чем все кончится.
А это «чем все кончится» от раза к разу становилось все смелее и изнаночнее, вытряхивало старика на какую-то гору, от ощущения высоты, которой становилось холодномокро, и мерзко внутри от страха.
Начиналось прилично. Старик было даже выдохнул - «Неужели сдюжила сама себя, Машка!». Отсел в сторонку с приглашенной по «серьезному поводу» не менее серьезной гостей - начальником отдела распределения пенсионного фонда села Волынь Чистокровной Анной Степановной.
Анна Степановна по должности должна была молчать и сдержанно полу-улыбаться, только старик имел право на коротке обмолвиться о погоде ибо был почетным гражданином села, получившим свою почётность из серьезных районных рук.
И все было пристойно: чокались, обсуждали сколько сэкономили, на кого оставить хозяйство, пока Михалыч не хлопнул Машку по ее жидкой заднице. Михалычева жена заметила, но виду не подавала еще пару рюмок, а потом цепанула Машку за самое ее темное - «Что, Машка, к деду-то примчалась? Очередной смысл жизни уплыл на белом кораблике без тебя? Раны зализывать будешь или сразу денег просить?»
Машка вспрыгнула, как дикая кошка, ощетинилась и дернула праздник за скатерть. Соседка утрамбовав руки в широкие бока, разразилась тем самым матом, который знают только успевшие пожить подле учреждений ГУИНа. Михалыч самоудалился в сарай, где по его словам «всегда готов и стол и дом». Анна Степановна, видимо посчитав свое участие в празднике оконченным, мелким балетным па де ша незаметно покинула сцену, набирающую обороты. Старик Юхтман мокрохолодно молчал стоя на той самой горе, высота которой внушала ужас страшного суда.
Он знал всё, что будет дальше: Машка будет орать полночи и отбивать пятками дробь ненависти по деревянному полу, а завтра чуть приподняв бровь на бледном, как от болезни лице, захваченным презрением, делать вид, что она выше собственных бровей; соседка надолго перестанет здороваться и начнет ставить ведро с домашними помоями ближе к его окну. И старик, как бы не крутился на этой сковородке, будет изжарен обеими.
Старика стошнило где-то там глубоко внутри самого себя. Он встал с лавки, раскинул руки, прыгнул и умер.
"Хороший человек умер" - сказала Машка.
"Хороший человек умер" - вторила ей Александра Николаевна.
Михалыч уже спал в сарае.
"Наконец-то умер" думал старик.
А когда воскрес, сел в электричку и уехал на х*й.
