Наконец-таки выбираюсь на опушку и, скинув с плеча в пожухлый травостой тяжеленную плетушку с «утоптан-ными», последними рыжиками и маслятами, задвинув под куст крушинника небольшое ведёрце с шиповником, усаживаюсь передохнуть.
До деревни – с версту, до заката – ещё часа три. Развожу костёр. Благо под соснами кучи расперившихся шишек, пересохших за жаркие летние месяцы, а быть может, расшелушенных, выщелканных в прошлые зимы прожорливой оравой клестов.
Подживляю костёр, потрескивают шишки, кряхтит валежник, занимаются полымем и крупные коряжины. Пеку, нанизав на ореховый прутик, дробное лесное яблочко, улежалое, последнее, подобранное на другом конце леса под престарелой дичкой. Смотрю, как играют малиновым жаром чурки, слушаю осень.
Откуда ни возьмись – серая лохматая тучища. Накрыла опушку, словно растрёпанной ватной фуфайкой. Шуманула осатанело первой порошей, просыпала из дырявых корманов звонкие зрелые конопелины.
Попробовал их на зуб костёр, пощёлкал – не понравилось, зашипел недовольный. Только наладился было поворчать, глядь, а туча-то поджала хвост, и – на тебе! – уже понеслась над Лосиным овражком, в котором белыми цветами разбрелись чьи-то заплутавшие гуси, заскакала по маковкам ржаных соломенных скирд на Дальней Кулиге, обронилась, зашуршала тростниками да рогозником на притихшей, погрузневшей Кроме, была да вся вышла – пошла себе по свету счастье пытать.
Напугала, нашарохала, шальная, округу – уж больно рано объявилась. Нынче только первое октября, у нас говорят: Ариша – журавлиный отлёт или Ариша Шиповница. И утром, правда, над полями, над Глиняным просёлком, в сторону Закамней, пролетали, печаловались, рыдая, журавки. А значит, раньше Артемьева дня, второго ноября, морозы не захлобыщут, разве что залётная туча с реденьким снежком да крупою налетит нежданно-негаданно, да и была такова.
Это там, на другой стороне поймы, ворожит-пришёптывает, а здесь, над лесной закрайкой, уж и осветлилось, уж и солнышко заулыбалось. И снова возрадовалась осень последним погожим дням, созданной ею величавостью. Притихла мастерица, на своё рукоделие любуется, на шитые шерстяными да шёлковыми нитями подолы урочищ, на их вытканные парчой, изукрашенные чернёной сканью уборы.
Целый месяц старалась на славу, ещё и прибраться не успела: по всей опушке растеряла булавки-иголки (сосны не пожадничали, одарили), а пуговок, пуговок! – любых калибров (маслят повсюду – россыпи!).
И чудится мне, будто слышу я, как переговариваются, шушукают, кружась в последнем танце, роняясь в кружева позолоченной папороти, повисая на тончайших качелях серебристых паутин, пурпурные и сусальные листья. Как потихоньку остывает в деревах старого урочища его кровь. Затеплиться суждено ей теперь лишь после Сретенья.
Чую, как припадают, склоняясь в коленях, засыпающие былинки большетравья, как в низине, на самом донце Царёва овражка, устало вздыхает, прикрывая ресницами поникших тростников свои погрустневшие очи, в которых увядает белый свет, словно уставшая дойная корова, лесное невеличко-озерцо, прозываемое по деревушке Игинское.
Какая-то крупная птица с нахлобученным, словно картуз, хохлом шоркнула на верхушку дикого черноплодника, и любо-дорого-жадно кормится, кормится, в спешке соря в густые лапники можжевеля тяжёлые гроздья чудо-ягодины.
А у кореньев – нырк! – уже хлопочет, на подхвате, какой-то мелкий грызунишка, катит в свою норку вкуснющий добыток. Как же! Ахнула его душечка – заторопишься тут! Успеть бы, пока не расшвыряли осенские ветродуи сытные плоды, пока не засыпали их лихие студёные позёмки.
Костерок пригас. Да и мне добраться бы засветло.
Взошёл тонкий, остророгий молодик. За дальними холмами просы́палась корзина спелых шафранов – спохватилась объявиться заря и кубарем шарахнулась в багровые приречные тальники.
В полусонье послышалось рассыпчатое балаканье телеги. Присмотрелась – Дрожжин Николай, нашенский мужичонка, в повидавшей крым и рым фуфайке, в изрядно перемазанных суглинком кирзачах, мотался на чалом в Савин лог за топлей.
Водрузив на телегу последние лесные подарки: и грибы, и шиповник, и чудный букет из ярких ветвей и листьев – подсаживаюсь к вознице. Расспрашиваю о незамысловатом крестьянском житье-бытье. И он с толком, с расстановкой, обстоятельно обсказывает, как «изготовился» к холодам: сколько «наполов» огурцов, сколько бочек помидоров закатил в погреб, сколько плетух картошки засыпал в подполье, сколько кочанов капусты «доходит» под сараем, ждёт первых хватких морозцев.
Едем, толкуем, а лес расточает, роняет на землю свою ненаглядную красу, протяни ладони – не поскупится, щедро одарит и тебя своим богатством.
Осень догуливает последние праздники.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Грибанова Татьяна