От редакции
Наш земляк, стерлитамаковец Александр Иванович Бешкарев, служил в Афганистане фельдъегерем. Его непридуманные рассказы об афганской войне мы и предлагаем нашим читателям. С течением лет она обросла наносными байками, нашлись те, кто стал использовать ее как повод рассказать о себе хорошем, примерить на себя роль Д`Артаньяна, новоявленного спасителя мира, отодвигая на задний план истинных героев.
Пора посмотреть на эти события глазами честного очевидца и настоящего участника.
ТУЗЕЛЬ
Почти все офицеры, прапорщики и вольнонаемные Ограниченного контингента попадали в Афганистан через ташкентский военный аэродром Тузель. В одно очень раннее летнее утро не выспавшаяся, зевающая толпа из полутора сотен человек высыпала из автобусов. Едва успевших перекурить людей пограничники настойчиво попросили пройти в переоборудованный под таможню ангар. В тесном помещении так называемого «предбанника» легко отличить тех, кто первый раз летит в Афганистан и нервничает в неизвестности, от более спокойных ветеранов Ограниченного контингента, возвращающихся из отпусков, командировок и госпиталей. Новички читали в газетах и смотрели по телевизору одно, а знающие реальную обстановку в ДРА рассказывали на пересылке совсем иное. Время в ожидании вылета самолета для тех и других тянулось одинаково медленно.
Наконец со скрипом открылась железная дверь в таможенный зал. Туда потянулись с вещами самые нетерпеливые. Те, кто уже пользовался «услугами» Тузеля, не спешат – знают, что за таможней в аэродромном накопителе нет ни скамеек, ни туалета. Ветераны сидят, не торопятся и по другой причине – в «предбаннике» можно выпить бесплатно. То один, то другой из числа зашедших на таможенный досмотр возвращается и выносит обнаруженные у них бутылки сверхнормативного спиртного. Водку выставляют на пол около двери, почти сразу же кто-нибудь из «жаждущих» подходит и забирает бутылки.
Несколько групп военнослужащих довольно быстро их опустошали, и тара с этикетками спиртоводочных заводов почти из всех уголков Советского Союза с уложенных плашмя чемоданов, заменявших столы, попадала в мусорные урны и под скамейки. Людей в «предбаннике» становилось все меньше. Проверенных таможней и пограничниками пассажиров поглощал ненасытный накопитель. А шум перед дверями таможни становился все громче. Разгоряченные дармовой водкой мужики уже не слушали друг друга, сильно жестикулируя, что-то доказывали и сами себя перебивали объяснениями. Пора было закругляться, так как закуски на импровизированных столах почти не осталось. И тут в проеме дверей из таможенного зала появился худой высокий майор в распахнутом кителе. У него в руках между пальцами зажаты горлышки четырех бутылок «Столичной». Кое для кого на скамейках этого было даже слишком, но они приготовились скушать и эту водочку. Наклоняясь ставить бутылки, майор хриплым голосом с сильным прибалтийским акцентом, чтобы услышали таможенники, произнес: «Налетай, ребята!» Когда он распрямился и ушел на повторный досмотр, бутылок, к удивлению всех в зале ожидания, на полу у дверей не оказалось. Майор, пропуская кого-то в дверях, вжал живот и неуловимым движением за доли секунды спрятал «Столичную» за брючный ремень. Прикрывая бутылки полами кителя и прижимая их локтями к телу, он спокойно, без задержек прошел повторный таможенный контроль.
Удивившись ловкости майора, все сидевшие в ожидании дармовщины поняли, что халявы больше не будет. Стряхивая хлебные крошки, стали один за другим заходить в таможню. Через час их всех: пьющих и не пьющих, бойких и скромных, с большими и маленькими звездами на погонах, храбрых и не очень – встретил зноем Ходжа-Раваш, кабульский аэродром. И кто знает, может, для некоторых эта дармовая водка на таможне в Тузеле была последней в их короткой жизни.
08.03.99
ЗАКЛИНАТЕЛЬ
Батальон готовился отойти ко сну, когда кларнет старшины Кравченко начал издавать чарующие звуки вальсов. За вальсами последовали полонезы и кадрили. После десяти вечера над модулями и палатками ремонтно-восстановительного батальона зазвучало что-то восточное, чередуясь с молдавскими и украинскими мелодиями. В одиннадцать, когда батальон целый час должен был спать, в ночи послышались марши. Звуки из кларнета вылетали уже не такие чистые, как перед отбоем. Истинные меломаны чертыхались, слыша в самых простых мелодиях фальшивые ноты. Чем дольше играл старшина, тем больше недовольных кричало в раскрытые окна палаток и модулей «Заколебал уже, заткнись, лабух, спать не даешь!» и тому подобное. Но офицерам вставать не хотелось, а солдатам ссориться с начальником столовой не с руки, и все терпели.
В половине первого ночи при каком-то замедленном и шипящем исполнении старшиной Гимна Советского Союза не выдержал майор Хомейни – так меж собой звали солдаты замполита части за способность по любому поводу «толкать» длинные речи. Он вышел из своей комнатки на крыльцо командирского модуля в черных по колено трусах, в тапочках на босу ногу и подозвал дремавшего под караульным грибком дневального. Применяя не рекомендованную для политработников лексику, погнал бойца к столовой, чтобы передал музыканту о позднем времени, о тяжком ратном дне и, наконец, о давно наступившем комендантском часе. Солдат, гремя амуницией и автоматом, поднимая тяжелыми ботинками пыль, исчез за углом приспособленного под столовую железного ангара.
В столовской курилке, под одним из немногих уцелевших от шальных пуль фонарей, было любимое место репетиций переведенного из какого-то кабульского полкового оркестра старшины Кравченко. Старшина на прежнем месте службы, спасаясь от внезапного обстрела «духовскими» реактивными снарядами, прыгнул в окоп, поскользнулся и умудрился сломать на обеих руках указательные и средние пальцы. Для оркестра он, как профессионал, был потерян. После госпиталя старшину должны были комиссовать и отправить в Союз, так как функции поломанных пальцев полностью не восстановились. Но чтобы не портить отчетность, кто-то из штабных начальников принял решение не увольнять Кравченко по инвалидности, а дать дослужить полгода до пенсии на другой должности. Так и стал старшина начальником столовой. Но с музыкой не расставался, постоянно что-то напевал, а иногда наигрывал на кларнете. И в этот злополучный вечер, который запомнится ему на всю оставшуюся жизнь, он достал из футляра инструмент.
Хомейни успел только раз затянуться сигаретой, как в районе курилки прогремел взрыв гранаты и длинно на весь рожок застрочил автомат. Музыка, или то, что с трудом можно назвать этим словом, замолкла. Стрельба не повторилась, и из тени модуля на лунный мартовский свет вышли боец и поддерживаемый им музыкант. Переполошив ночью стрельбой и взрывом весь батальон, солдат, оказывается, спас старшину... от змей. Репетируя, Кравченко музыкальным ритмичным отбиванием такта ногой, а может плавным покачиванием кларнета, привлек внимание охотившихся на мусорной куче после зимней спячки тварей. Они приползли к курилке, окружили со всех сторон музыканта и в паузах между мелодиями начинали громко шипеть. Поэтому играл старшина под звездным афганским небом, забравшись на спинку скамейки и обхватив фонарный столб, не переставая, почти три часа. Взрыв на мусорке распугал змей, и они устремились в темноту, преследуемые автоматной очередью дневального.
До отлета старшины домой его лучшими друзьями стали тот солдат и Хомейни. Все самое вкусное, самое свежее в любое время суток ждало спасителей бывшего музыканта. А инструмент, протертый фланелькой, Кравченко уложил в футляр и спрятал на дно своего потрепанного немецкого чемодана. Смолк кларнет в батальоне, а вот прозвище «Заклинатель» прилипло к начальнику столовой до конца его афганской службы.
30.03.98
ПЕЛЬМЕНИ
Прибывшие с проверкой из Ставки генерал и два полковника третий час шелестели бумагами в командном бункере радиотехнического батальона. В столовой в это время готовились к обеду. Солдатам варили обычный и в другие дни борщ, перловую кашу с «мослами», компот. А гостей полагалось кормить чем-нибудь вкусненьким. Меню для них на все дни проверки утвердил лично заместитель командира по тылу майор Алексеенко. Еду для гостей всегда доверяли готовить только командиру хозяйственного взвода прапорщику Тропину, мастеру поварского дела и кулинару по призванию.
Салат из свежей капусты Тропин, недолго думая, взял из общего бака. Добавил в каждую тарелку нарезанный кольцами лук и обильно полил растительным маслом. Компот из сухофруктов тоже нацедил из солдатского автоклава. В кувшин щедро бросил горсть кускового сахара и тщательно размешал. Попробовав компот прямо из горловины, прапорщик удовлетворительно чмокнул губами и вытер рыжеватые с сединой усы. Наточив ножи, Тропин надел новенький фартук и начал делать то, что умел лучше всех – пельмени.
Когда-то он вычитал старинный рецепт, и пельмени у него с тех пор получались всегда изумительные. Фарш делал из двух сортов мяса и курятины. Перекручивал мясо только на ручной мясорубке, а затем несколько минут мял фарш руками, насвистывая полонез Огинского «Прощание с родиной». В почти готовый фарш прапорщик добавлял очень мелко нашинкованный лук и специи, которыми Тропина снабжала теща, жившая в предгорьях Северного Кавказа. Каждый раз, накрепко закручивая крышки на длинных стеклянных пузырьках, прапорщик снова уносил их домой. Что за смесь была в тех пузырьках, не знал никто, но сладковато-духмяный аромат еще долго витал в овощном цехе, где Тропин лепил пельмени. А когда они кипели в широкой кастрюле на электроплите, даже сидящие в обеденном зале солдаты и прапорщики, поворачивали головы в сторону дверей варочного цеха, ловя ноздрями необычный вкусный запах.
На столе дежурного по столовой зазвонил телефон. Командир сообщил, что кушать проверяющие будут на командном пункте и обед можно приносить через десять минут. Обязанности официанта выполнял конопатый солдат-салага по кличке «Пожар», которую получил за свои огненно-рыжие, не поддающиеся стрижке волосы. Парень служил всего четыре месяца и еще в карантине умудрился увильнуть от тяжелых курсов радиотелеграфистов, но вовремя подсуетился на виду майора Алексеенко и стал писарем в хозяйственной части батальона.
Командир тоже обедал в бункере, и Пожару пришлось с разносами сделать несколько ходок на КП. Возвращаясь, он встретился и переговорил с кем-то из сослуживцев. Подойдя к прапорщику в очередной раз, Пожар робко сказал:
–Они хотят еще.
–Что еще? – переспросил Тропин, помня наполненные с «горкой» тарелки.
–Пельмени проверяющим очень понравились, и салат, – скромно добавил Пожар. Похвала не произвела на прапорщика впечатления, и он начал бросать с противня в кастрюлю остатки пельменей, на которые у Тропина были свои планы. Вечером он собирался угостить генеральскими пельменями жену и дочку. А пришлось опять готовить фарш, пока солдатик вымешивал тесто.
В очередной раз тарелки парящих пельменей уплыли за двери черного хода столовой. Как-то странно быстро Пожар появился снова, вместе с пельменями унес четвертый графин компота и еще одну порезанную прапорщиком на тонкие ломтики буханку белого хлеба. Тропин, сворачивая новые пельмени, выслушивал принесенную Пожаром очередную похвалу проверяющих: «Пельмени – как в московском ресторане "Националь"!» Еще бы! Уже пять противней пельменей и целый тазик салата слопали проверяющие с командиром. Взмокла спина у Тропина. А Пожар снова рядом стоит с разносом и пустым графином.
Пока кипели вновь кинутые в кастрюлю пельмени, решил прапорщик проветриться и перекурить первый раз за полтора часа. Вымыл руки от муки и фарша, смахнул со лба пот и зашагал к черному ходу. На крыльце, подняв глаза от прикуриваемой сигареты, увидел жующих солдат. Зажигалка выпала из рук ошеломленного прапорщика. Подчиненный ему хозяйственный взвод всем составом, кто сидя на ступеньках, кто полулежа на траве, поедал сдобренные сливочным маслицем генеральские пельмени, запивая их сладким компотом. Гора грязных тарелок стояла у ног старого прапорщика.
Бойцы вскочили, ожидая бури, но их мудрый командир усмехнулся в свои густые усы и спросил: «Пельмени хоть понравились?» На что нестройным хором солдаты ответили: «Спасибо, товарищ прапорщик! Очень вкусно! Почти как мама дома готовит».
28.08.98
Продолжение следует...
Александр БЕШКАРЕВ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!