Новый командир экипажа вызывал симпатию. Спокойствие и трезвый расчет, плюс умение разговаривать с любым человеком. Последнее качество, я думаю, следствие обучения в политической академии. Ему пришлось нелегко, когда именно он должен был перегнать, потерпевший поломку самолет на аэродроме в Гвинее. Двигатели то заменили, винты тоже, а вот силовой лонжерон плоскости был с трещиной.
Просто такая большая деталь, не вмещалась ни в один транспортный самолет. Когда командир корабля запросил телеграммой, разрешить перелет с таким дефектом, Москва ответила «Вылет решением командира». Следующая телеграмма была издевательской.
- «Почему не вылетаете?»
Матанцев опять послал телеграмму,
-«Разрешите вылет с трещиной в лонжероне».
Ответ был известный, «Вылет решением командира», «Почему не вылетаете?»
Когда стало понятно, что другого решения нет, командир приказал заправить самолет меньше топливом. Изучив по прогнозу погоды весь маршрут, экипаж перегнал аварийный самолет из Конакри в Оленье. Гроз не было, а кучевые облака обходили все. Тринадцать часов полета прибавили седых волос не только командиру. Награду за этот перелет не получил никто из экипажа, а был он самым опасным маршрутом в истории полка. Единственное, что смогли сделать для командира, это повышение в должности.
С таким командиром мне предстояло четырежды пересечь Атлантику. Целый чемодан подготовленных карт «на все случаи жизни» устроили в передней кабине.
В штурманском портфеле был комплект только на конкретный перелет. В соседнем экипаже штурманом шел майор Заблоцкий, мы давно забыли прежние обиды. Работая, подстраховывали друг друга. У него в гарнизоне осталась жена с маленькой дочкой, которую еле спасли от заражения крови. Мы знали, что в течении ближайшего месяца сведений о семьях у нас не будет.
В моем портфеле рядом с фотографией Сафонова бережно уложил пластинку с одной песней. «Чуть помедленнее кони», купленная в книжном магазине в Оленье стала настоящим откровением. Слушать его можно было бесконечно. Как смог Высоцкий за десяток лет вырасти до таких высот в творчестве? Может быть это и есть гений современности? А ведь он даже не член союза писателей. Жаль, что нет возможности его увидеть.
27 марта в ноль-ноль (ночью) уже понедельника два самолета ушли в темное облачное небо на долгие двенадцать часов. Для нас это самая « длинная» ночь. Причина проста. На высоких широтах наша скорость больше движения темноты по земному шарику, а на южных мы «отстаем» от времени суток. Все рубежи перехвата проходим в темноте, но это совершенно не мешает истребителям НАТО.
Нас уже не удивляет отсутствие в эфире радионаведения, вероятный противник перешел на цифровое управление.
Не помогает ни режим радиомолчания, ни полет на малых высотах, перехватчики работают как часы. Мы знаем, что причина в воздушном управлении с помощью самолета АВАКС. Летающий командный пункт сделал невозможным незамеченный пролет наших бортов.
- Товарищ командир. Наблюдаю работу системы АВАКС по курсу.
Это доклад оператора радиотехнической разведки.
- Командир. Отворот вправо на тридцать градусов. Это уже мой доклад. Я знаю, что ведомый сейчас отвернет влево на тридцать. АВАКС продолжает свой полет, не меняя курса. Он прекрасно нас видит и легко управляет истребителями.
- В хате пусто – получаем доклад ведомого. Это означает, что перехватчики ушли на посадку на свои аэродромы. До нового рубежа перехвата еще целый час. Одновременно два наших самолета берут курс на НАТОвского «управляющего». Все, он внутри «клещей». Когда на АВАКСе поняли, что мы выходим на него, то еще попытались уйти резким разворотом в сторону берега.
- Большого вижу – спокойно доложил ведомый экипаж. Все. На этом наша задача закончилась, мы смогли обнаружить и выйти на самолет противника.
Потом уже в штабе полка разработали целую методику по поиску и уничтожению подобных воздушных целей, но выйти на визуальный контакт удалось еще только раз. Противник учел наши «пожелания», и разработал, видимо, целую программу по предотвращению подобных сближений.
«Проливную зону» Фареро-Исландского рубежа прошли в полном наборе перехватчиков. «Гости» вели себя спокойно.
Может быть недавно подписанный договор о предотвращении столкновений на море и в воздухе работал, а может для них эти полеты стали тоже обычным этапом боевой подготовки.
На предельной дальности до удаляющегося берега, корректируем место самолета. Теперь точность самолетовождения зависит только от приборов.
То есть от их исправности. Радист регулярно докладывает на КП остаток топлива и погоду по маршруту. Он стучит ключом и на землю идут цифры кодовой таблицы. Второй радист закрыт шторками, и что-то бубнит, работая с микрофоном. У него сов секретная аппаратура из-за которой у нас у всех допуск № 1. Это максимальная степень секретности, применяемая в нашем роде войск. Изредка радист спрашивает меня, какова дальность до Москвы. Я называю тысячи километров, и в ответ слышу короткое
- Связь поддерживаю.
У него задача, добиться максимальной дальности связи, по новой для нас, цифровой системе. Потом он признается, что для проверки системы ему надо было непрерывно что-то говорить.
- Я уже все школьные стихи прочитал, все вопросы обсудил, биографию свою рассказал, свидание назначил, наконец. О чем еще с ней говорить?
- С кем это ты общался?
- Как с кем? С оператором дальней связи в Москве, она тоже прапорщик, холостая кстати.
Вот Вы, штурман, о чем еще можно говорить?
- Кстати, за сведения личного характера можешь и по шее получить. Цифры до «скольки» знаешь?
- Как и все наверно, до миллиарда точно.
- Ну вот, и читал бы эти цифры до самой посадки.
- А если бы сбился со счета? Что тогда?
- Извинился бы и … начал по новой. Это уже к разговору подключился командир.
Матанцев в прекрасном настроении. Полет прошел почти без замечаний. Впереди день отдыха, и проведем мы его на пляже. Об акклиматизации с помощью водки не может быть и речи, основная работа еще впереди.
Радист огорчен.
- А я чего- то про цифры и не подумал. Все пословицы и даже отрывки из чьих то стихов бубнил. Кстати и телефон мне свой дала, и даже пароль.
- Какой пароль?
- Ну, если я проездом буду в Москве, позвонил чтобы. А чтобы она знала, что это я, придумала пароль «на время любить не стоит труда, а вечно любить не возможно».
-Это не она придумала, а Пушкин, там еще фраза есть в середине, ну типа некого.
Матанцев остановился, и повернулся к нам.
- Лермонтов.
- Что Лермонтов?
- Я говорю, что это написал Лермонтов.
- Нет, Пушкин.
- Спорим… На бутылку коньяка.
Я легко соглашаюсь. У меня тоже прекрасное настроение и я уверен в своей правоте.
- Когда расчет?
- После прилета домой.
- Э, это еще сколько ждать, прилетим то мы на Кольский.
- Ничего, подождем. Порой ожидание награды бывает лучше самого приза. Согласен?
- Я не спорю. Погода прекрасная, все деревья в цвету, пляж и море до самого горизонта.
В четверг тридцатого марта мы покидаем аэродром Сан- Антонио, вновь обходя дерево после взлета.
- Когда, наконец, они его спилят? Ворчит командир.
- А оно никому, кроме нас, не мешает. Боинги и Илы проходят его выше.
- Знаем мы эти Боинги. Ими только взлетные полосы ломать.
Командир вспомнил недавний случай, когда при посадке Боинг слишком «жестко» приземлился и пробил бетон в самом начале полосы. «Пробоину» никто не ремонтирует, так как остальной длины хватает для взлета и посадки.
Через часов шесть полета, командир интересуется.
- А что, штурман, сегодня ночь опять дольше обычной?
- Нет, командир, сегодня ночь короче всего, через час рассвет. Мы идем навстречу солнцу. Кстати, проходим точку встречи в прошлом году с нашим экипажем из Анголы.
- Помним. Вам еще всем благодарность объявили. Вот была бы хохма, если бы встреча не состоялась.
- Ничего бы не было страшного, в расчетной точке развернулись бы и шли себе спокойно.
Потом бы нашли друг друга по инверсионному следу. Не впервой.
- Золотое правило авиации, «когда не знаешь, что делать, вспомни предварительные расчеты и действуй по плану».
В экипаже наступает тишина, мы уже привыкли экономить силы. Каждый занимается своей работой. Я научился отдыхать по пять минут, между промежутками определений мест. Основные силы тратим на навигацию, судов мало, военных кораблей нет. Горизонт впереди «вспыхивает» сплошной линией. Восход.
Летчики закрываются светофильтрами, выключая подсвет приборов. Солнце «стремительно» поднимается вверх, на этих широтах все происходит быстро. Никакой болтанки. К реву двигателей и дрожи металла привыкли, после посадки еще долго будем ощущать вибрацию.
- Командир. Проходим экватор, широта ноль, долгота двадцать градусов западной долготы.
- Экипаж. Поздравляю всех, кто первый раз, тех особенно.
- А как особенно? Интересуется кто-то.
- Особенно, это значит грамотой, если будете себя хорошо вести.
Бортинженер докладывает остаток топлива, работу двигателей. Будничным голосом сообщает, что не работает наддув кабины.
- Экипаж. Подтянуть маски.- Немедленно звучит приказ командира
- Бортинженер, перейти на перепад 0,2.
Это означает, что теперь в кабине давление меньше обычного. Такой перепад давления считается боевым. Я пересчитываю остаток топлива и сообщаю командиру, что на семи тысячах нам хватит керосина до посадки с необходимым запасом.
Мы покидаем, опасные для нас, 8300 метров и спокойно идем до рубежа снижения. Теперь остаток контролируется чаще обычного, отличие от расчетов небольшое. Работа вновь входит в свой привычный режим.
Чем ближе к берегу, тем больше рыболовных судов. Второй штурман непрерывно перемещает электронное перекрестие по экрану локатора.
Я диктую ему координаты. С самого начала работы штурманом, помогаю в определении мест целей. Он, правда, может и сам все определить.
Но это значительно дольше и утомительней. Не все экипажи пользуются данной методикой, особенно если штурман корабля начальник. Но это вопрос уже больше этический. Я три года отлетал оператором, и знаю, что от скорости определения параметров цели зависит точность.
- Командир, подходим к рубежу снижения.
Экипаж переходит на «внешнюю» связь, это означает, что все члены команды слышат указания руководителя полетов, любое слово записывается магнитофонами. Теперь все доклады только по инструкции. На аэродроме нас ждут. Мы получаем данные о погоде, схеме захода на посадку, особенности подхода и все, что сочтет нужным нам сообщить руководитель полетов. Какой бы начальник не был на борту, мы обязаны выполнять команды с земли. Это тоже одно из «золотых» правил.
Посадку на одну из полос выполняем спокойно. Мне почти не пришлось подсказывать командиру на снижении.
- 270, докладываю я скорость приземления. Еще один перелет завершен. На стоянке нас встречают наши техники. Раскаленное солнце над головой, невзирая на осень.
Приятная новость, мы будем жить не на корабле, а в домике, у аэродрома. Это далеко от пляжа, но ничего. Разочарование наступает быстро.
Домик, это стены под крышей и все. Кровати обтянуты марлей со всех сторон от ночной мошкары. На пол ничего нельзя ставить, сожрут муравьи. Ночь не приносит облегчения, под марлей душно. Днем бродим как сонные мухи, Африка.
Спасение у воды, которая здесь значительно холоднее чем на Кубе. На пляж едем через весь город. Наши сотрудники жалуются, что такой дороговизны нет ни в одной стране мира. Оно и понятно, предприятия не работают. Мы не собираемся покупать очки за 90 долларов, нам достаточно фруктов за кванзы и лузи, это рубли и копейки. Днем очень жарко. В полдень солнце в зените, как огромная «бестеневая» лампа.
Техники сообщают, что новый клапан установлен. Нам предстоит облетать машину. Пятого апреля в течении часа проверяется работа на всех высотах, давление в кабине стабильное, можно идти на посадку.
Оператор докладывает о множестве целей вдоль побережья. Обычно при облетах самолета другие задания запрещены, но здесь боевая служба.
Мы докладываем результаты разведки, как в обычном полете. Потом нас могут наказать, а «может быть и нет».
Задание на следующий полет необычное. Полет строго на юг до точки, где недавно обнаружена мощная вспышка. То ли это взрыв атомной бомбы, то ли авария. Спутники зафиксировали яркий свет в океане, у берегов Южно-Африканской Республики.
Нам предстоит провести химическую разведку с помощью бортового дозиметра. Мы изучаем особенности прохождения радиоактивного облака. Инструкция предписывает пролет его, с выключением наддува кабины. Мы шутим, что уже приобрели практику, но когда на стоянку привозят противогазы, становимся серьезнее.
Полет планируется дневной, а взлет ночью. Для Африки это тоже необычно. Большинства стран на ночь «закрывают» аэропорты, выкатывая на взлетную полосу пустые бочки. Перевороты делаются часто простым захватом столицы. В Анголе по-прежнему большой контингент Кубинских добровольцев и это стабилизирует обстановку. Мы изучаем различные способы преодоления радиоактивных зон, действия при выходе из зараженного самолета.
Вооруженные силы ЮАР изучены раньше. Полет до «ревущих сороковых». На аэродроме установлена система освещения, фонари которой другого цвета, чем наши.
Седьмого апреля, за час до восхода солнца пара ТУ-95ых покидает столицу Анголы. В наборе высоты мы уходим подальше от материка, и занимаем курс строго на юг. Локаторы выключены, радиообмена нет. Режим радиомолчания как на войне. Самолеты идут на визуальном контакте на средних высотах. Мое внимание больше занимает ветер.
От того, каково его направление зависит схема прохода подозреваемого места. Я не собираюсь подвергать риску экипаж. С командиром согласованы все возможные варианты. Хорошо, что ветра в этом районе имеют постоянные направления к стати, как и течения в океане. В экипаже нарастает некоторая напряженность. Что- то часто стали спрашивать у штурмана данные полета. Бортинженер интересуется, далеко ли до земли.
- Одиннадцать километров, отвечаю я спокойно.
- А, что так близко то?
- Это до земли под нами. Шесть километров высоты и пять глубины, ферштеен?
- Я имел в виду до африканского берега.
- До берега, не скажу.
- Что, не знаешь?
- Знаю, но это военная тайна.
- Ясно, характеристику зарабатываешь. Так и напишут: военную тайну хранить умеет.
Расспросы на время прекращаются. Операторы радиотехнической и радиоразведки работают в полном объеме. Наведения со стороны вооруженных сил ЮАР нет. Дозиметр давно включен, стрелка дергается на минимальном показателе, обычный фон. В район поиска приходим с подветренной стороны. Наддув кабины выключен, начинается пощелкивание в ушах. Подтягиваем маски поплотнее и дышим чистым кислородом. Участок, протяженностью двести километров не вызывает опасений. Чисто. Командир дает команду радисту о передаче радиограммы на КП Флота и Авиации. С земли просят подтвердить радиограмму еще раз.
- Они что там, недовольны? Ворчит кто-то.
Вот и точка разворота на обратный курс. Мы вновь проходим район поиска, но уже смещаясь по ветру. Стрелки дозиметров на обоих самолетах показывают только фон.
Все. Основное задание выполнено. Наддув включен, набираем высоту 9300 метров. Выясняется, что хочется есть. Чай давно остыл, но сок я держу в кармане, поэтому он теплый. Не смотря на обогрев кабины, все что лежит на металлическом корпусе покрывается льдом.
Нагрев пищи бортовыми системами не предусмотрен, и каждый находит свое решение сохранения пайка. После еды становится веселее. Мне уже не задают дурацких вопросов, да и некогда. Локаторы включены, разведка идет в полном объеме. Поток телеграмм идет на землю безостановочно. Мешок с противогазами остается не раскрытым, о них все забыли.
- А ведь до нас никто на этих широтах не летал. В истории полка еще одна страница.
Командир прав, напоминая нам о «проделанной работе».
Вот и рубеж снижения. В облака не входим, нам не нравится их внешний вид. Хорошо что на высоте круга безоблачно. Ничто не мешает нормально «зайти и сесть».
Уже на стоянке видим машины для дезактивации, здесь серьезно готовились к любому исходу полета. Впереди суббота с воскресеньем, все рады предстоящему отдыху. Кто-то поет «все хорошо, прекрасная Маркиза». Действительно, все хорошо!
Много лет спустя, когда мне в руки попадется военная энциклопедия, я обнаружу там запись в разделе ЮАР: Атомное оружие имеет с 1979 года. Видимо раньше был взорван имитатор. Причина может быть и совсем другой. Мы так и не узнали всего.
Несколько поездок на пляж уже не вызывали прежнего восторга. Вода холодная из за уже известного Бенгельского течения, на песке не полежишь, а от палящего солнца не спрятаться.
Мы просим сопровождающего отвезти нас за город, посмотреть настоящую Африканскую степь. Майор легко соглашается, пыльная дорога начинается еще в городе. Чахлые кустики неизвестной травы, голые ветки редких кустарников и большое одинокое в несколько обхватов дерево у горизонта. Баобаб, догадываются все.
Это единственная достопримечательность, мы фотографируемся под его ветками. Осмотр закончен. Пора в обратный путь, ничего интересного. Майор посмеивается над нами, говоря что мы не оригинальны в своем желании, под этим деревом уже сфотографировались все экипажи.
В столице на перекрестках стоят бронемашины, последствия попытки переворота. Путч не удался, всех участников расстреляли на площади. Даже делегата съезда КПСС не пожалели. Кубинцы не вмешивались во внутренние дела, некоторые об этом сожалеют.
У нас тоже нет однозначного понимания обстановки в стране, но мы эти вопросы не обсуждаем по понятным причинам.
- А где можно родителей увидеть?
- Каких родителей?- Удивляется наш гид.
- Обезьян, ну тех от кого мы произошли.
- Они далеко в джунглях или в городе.
- В своих домах?
- Нет, в парке. Сейчас заедем.
Парк удивляет прохладой, чистыми аллеями, маленькими водоемами. Повсюду скамейки для отдыха.
Экипаж усаживается для фотографирования, на заднем плане дерево. Фотограф запечатлевает всех, экипаж на скамейке, меня в кроне дерева.
По дороге назад сетуем, ну и что, что обезьян не видели, вон их сколько на улице. Сопровождающий не согласен.
- Если бы вы здесь пожили подольше, то так не думали бы.
- Растолкуй.
- Посмотрите за окно на девушек, как они вам?
- Страшненькие.
- Вот, вот. В первые дни все такие. Через недельку замечаешь, что не все уродины. Через месяц начинают попадаться красавицы. Фигурки точеные, шея лебединая, прямо фотомодели. Потом неожиданно понимаешь, что все они такие же люди как мы, только темненькие. А вы говорите обезьяны, ничего-то вы не понимаете в жизни.
Дальше разговор прекращается, мы понимаем, что подошли к черте правды.
Больше в саванну не ездим, отдыхаем на территории « хозяйства», которое базой назвать еще нельзя.
Теннисный стол почти всегда свободен, жара не дает удовольствия от игры. В душ ходим осторожно, недавно туда заползла огромная змея и исчезла в какой-то дыре.
В понедельник получаем новое «старое» задание. Маршрут тот же, ограничений связи нет.
- Это, чтобы развеять окончательно сомнения. Догадывается кто-то.
Еще один день уходит на регламентные работы. Полный осмотр самолета после определенного налета, проверка работоспособности агрегатов с помощью приборов. Самолет требует постоянного ухода и контроля с записью в документы. Этим отличается партийная работа от технической. Острословы шутят:
- Если техник, что сделал, то непременно запишет в журнал. А если политработник, что подумал, то тоже запишет в свои документы, а если что сделал, то запишет два раза. Вот и получается, что они работают больше всех.
Есть шутки злее.
- Им хорошо, рабочее место убирать… рот закрыл, вот и убрано все.
У меня сформировалось мнение, что политработа является наименее эффективной деятельностью в Армии, но это уже крамола «для внутреннего пользования».
12 апреля день космонавтики, для нас обычный полетный день. Никому нет дела до «великих завоеваний», в смежной с нами, области.
Прохладным утром наша пара вновь уходит на маршрут поиска. Облачность 10 баллов, но какая- то странная. Сплошной слой от 3500 метров до 4200. Плотная пелена пробивается легко, болтанки нет, опасных явлений тоже. Солнце пока еще за «кормой корабля» и не мешает никому, кроме командира огневых установок, КОУ.
Это самое короткое слово должности в авиации. Пушки АМ-23 заряжены, но пока не применялись ни разу по воздушным целям. Каждые пятнадцать минут приходит доклад « в корме все нормально», большего от них не требуется. Я пока не занимаюсь ничем, кроме контроля. Многолетнюю привычку сформировал сам.
Пока не вышли на постоянный режим, пока командир не выполнил команду, не отвлекаться. С новым командиром проблем нет. Он понимает меня, я его, что еще нужно для успеха.
Девять часов полета проходят с тем же результатам, что и накануне. Сегодня мы прошли все подозрительные точки, в виде облаков, радиация не выше фонового излучения.
Результаты воздушной разведки доложены с воздуха и на земле. Техники интересуются работой «матчасти».
- Как утюг, в прямом и переносном смысле.
- Как это?
- Очень просто, утюжили воздух. Вон облака, какие ровные. Наша работа.
Все просто устали. Ни шуток, ни подначек. А впереди еще два перелета через океан. Длинная дорога домой не вызывает радости. На аэродроме в Оленье живем в казарме, это не дом. Одно успокаивает, возвращение на следующей неделе, отдохнуть успеем.
Вечерами смотрим старые фильмы со старым киноаппаратом. Так проходят несколько дней. Мы уже знаем дату вылета, 18 апреля.
Под навесом с книжкой устроился штурман эскадрильи майор Заблоцкий, но я вижу, что он не читает. Я иду к нему.
- Можно вопрос, Алексей Иванович? Из дома новостей нет?
- Нет, конечно. Да ты садись, когда еще можно спокойно поговорить.
- Спасибо. О чем будет беседа?
- О тебе, конечно.
- Я что-то опять сделал не так?
- Хуже. Ты все делаешь так, и это меня огорчает.
- Приплыли. Прямо парадокс Зенона.
- Слушай и не перебивай. Хочу небольшой грех с души снять. Года два назад, когда ты только стал штурманом отряда, я частенько поругивал тебя.
Выговаривая за слишком легкое, с моей точки зрения, отношение к летной работе. Ваше поколение вообще слишком наглое, знаете много, а умения мало.
Так вот после очередного «разноса», ко мне подошел Тумашов, ну ты знаешь его. Подошел и говорит, «Что ты к ним придираешься, через год они тобой командовать будут». Это к тому, что у нас с ним нет высшего образования. Меня, конечно, зацепило, я и говорю, «Спорим, что Ибрагимов мной командовать не будет».
- Ну и что такого?
- Так мы же поспорили, на бутылку.
- И кто выиграл?
- Да никто. А проиграл ты. Я то твое продвижение попридерживал возражениями, в меру сил, конечно. Иногда ты сам мне помогал своими подначками в адрес начальства. Но не прошло и года, как тебя назначили начальником радиоэлектронной борьбы полка. Формально ты стал моим начальником, но только в специальном отношении. А в штурманской службе, я старший. Так что бутылку мы не распили, а Тумашов уже на пенсии. Вот и все.
- Спасибо, что рассказал, не переживай. Со мной это не впервой.
- Как это?
- В начале меня «придерживал» Георгадзе, мой штурман корабля, потом Гордеев, старший штурман полка за тему «Эллипс».
- Когда ты от руки рисовал на карте масштабные круги, помню.
- Потом Красносельских, за то что не просился к нему в отрядные. Потом партработники за фразу, что спорю с начальством, в партийной характеристике. И вот, что я скажу совершенно искренне. Все это «херня» на постном масле. Карьера в авиации не главное.
- Ну, ну, просвети старого.
- Главное, хорошо выполненная работа… и интерес к ней. Заниматься любимым делом, и чтобы еще деньги за это платили. Звания и должности вторичны. Я понятно излагаю?
- Я все понял. Карьеры ты не сделаешь, а жалко. И сердиться тебе на меня, значит, не за что. Держи «краба».
Я понимал его заботы. Возраст за сорок, маленький ребенок, скорая пенсия, и должность эта последняя.
Может быть и я задумаюсь о будущем, самому скоро
тридцать пять. Но в принципе я добился всего, чего хотел. Что мне помогало, я не знаю. Везение или воля случая. Но расслабляться нельзя. Впереди вторая половина службы… может быть.
За день до вылета, командир группы привез грамоты «за пересечение экватора воздушным путем», почти в торжественной обстановке их вручили новичкам. Еще одно новшество приятно удивило. Командировочные в чеках внешторга выдали перед отлетом. Девятьсот, почти в долларовом эквиваленте, устроили всех « гигантов мысли». Еще год назад за ними надо было ехать в Москву. Я и уехал однажды, не захватив номера счетов. Потом пришлось по телефону звонить в сберкассу, которая была на нашей лестничной площадке. Ирина нашла мою тетрадь и продиктовала номер, по которому мне и выдали чеки.
Дата перелета, 18 апреля, была выбрана специально, чтобы командировку закончить ко дню рождения вождя мирового пролетариата. Любая привязка к таким датам нам не нравилась, но вслух никто не выражал своего мнения.
- Наверно, чтобы успеть на субботник.
Предполагает кто-то. Мы не спорим. В 1934 году погибли исследователи на стратостате Осоавиахим-1, полет которого был привязан 17 съезду партии.
Космонавт Комаров погиб при полете в космос, приуроченный ко дню рождения Ленина. Мы все прекрасно понимаем, что политическая составляющая любого опасного мероприятия нежелательна. Партийные руководители, мы уверены, думают наоборот.
Взлет ранним утром всегда надежней. Нет высокой температуры, а значит и потери мощности двигателей. Грозы сформируются к вечеру, но мы, надеюсь, будем уже далеко. Впереди семнадцать часов полета, и все днем. Скорость движения солнца вдвое больше нашего, никто уже не удивляется долгим дням и ночам.
Огромное количество засветок на экране локатора утомляет. Рыбаки разных стран расположились по всему району. Крупные цели, танкеры.
Мы работаем по группам судов просто так, для тренировки. Кораблей НАТО нет.
Создается впечатление, что Южный театр не представляет интереса в военном отношении для вероятного противника. Далеко справа остается база в Конакри, мы туда больше не летаем, но данные аэродрома имеем, на всякий случай.
- Товарищ командир. Проходим экватор, время и остаток топлива расчетные.
- Штурман, а почему его не видно?
Это уже корма интересуется. Наверно шутят.
- Его по дну провели, чтобы корабли не цеплялись,… при пересечении.
Настроение хорошее, болтанки нет, дальше бы так. Бесконечный синий простор кажется неподвижным. Ноль баллов облаков лишают нас ощущения движения. Тугой звук двигателей, и дрожь металла, вот и все чувство полета.
Больше от скуки, чем по необходимости, настраиваюсь на солнце. На маленьком экране звездно-солнечного ориентатора возникает «луковица» изображения. «Захват» произведен, теперь до самой посадки у меня будут значения истинного курса самолета. В авиации существует много понятий со словом истинный. Это и курс, скорость, высота. Мы не всегда ими пользуемся, так как порой просто удобнее вести расчеты в других значениях. Наверно и в жизни так же. Мы знаем, что истина где-то близко, и этого достаточно.
- Штурман. Записывай широту и долготу нашего места.
Радист передает мне данные, я сравниваю со своими, и определяю ошибку.
- Радист, передай на «Комету» спасибо, и что они ошиблись всего на 50 километров.
- Штурман, а это много или мало?
Командир обеспокоен
- Командир, это отклонение системы слежения с территории страны, а не наша ошибка. Они еще спасибо скажут, это всего две вероятности.
Командир успокоился и вновь тишина.
На часы времени полета лучше не смотреть.
Если с самого начала полета начинать считать, сколько осталось еще, то время тянется очень долго. Мы не прошли и половины пути, поэтому занимаю себя другими, более приятными, вещами. Мне передают в кабину термос с чаем, он еле теплый. Наши термосы почти не держат температуру. Теплоизоляция в них пробковая, а не вакуумная. После чая с холодными консервами чувство голода проходит. Можно работать дальше. Чем ближе к середине океана, тем меньше судов. Определение изменения интенсивности судоходства, одна из наших задач. Сегодня все по старому, значит напряжений в отношениях систем нет. Ни на одну цель мы не снижаемся. Топливо хватает только при полете на большой высоте. Да еще при отсутствии постоянного встречного ветра.
Полет в Северном полушарии начинает осложняться. Вначале медленно, но все сильнее растет скорость ветра. Мало того, он еще и разворачивается под самым невыгодным к нам углом. А рубеж возврата уже пройден. Перистые облака закрывают солнце.
Океан из голубого становится темно-синим. Самолет начинает раскачиваться, стрелка скорости дрожит. Я непрерывно учитываю меняющийся «угол сноса», это беспокоит летчиков.
- А что, штурман, сразу нельзя дать курс с учетом ветра? Что мы по два-три градуса подворачиваем.
- Сразу нельзя командир. Наш работодатель, то есть ветер, сегодня не отличается постоянством. Одно скажу, придется топливо чаще считать. К стати, запросите у ведомого остаток, для сравнения.
После некоторого времени выясняется, что у ведомого топлива больше нашего на три тонны. Этого не может быть, и я прошу бортинженера еще раз пересчитать наш остаток. Бортинженер вытаскивает из «заначки» две тонны, и я прошу его докладывать истинные значения.
- Бортинженер, прятать можно деньги от жены, а не керосин. Я понятно излагаю.
- Да ладно штурман, подумаешь две-три тонны зажал. Больше не буду.
После расчета всего полета, понимаю, что топлива не хватит. Но говорить об этом рано. Я помню, как одно такое сообщение стоило карьеры хорошему штурману.
Радует изменение направления ветра, он уже не встречный, а боковой. Нам не надо «рыскать» по высотам, искать слои с меньшей скоростью ветра.
Полет «по потолкам» предполагает постоянное увеличение высоты, в зависимости от веса самолета.
- Командир, еще одно дело. Сильный боковой ветер говорит о близости струйного течения, а он обычно под тропопаузой. Поэтому предлагаю не менять высоту.
- А мы, что, не против. «Нам же легче будет, ну че стараться, раз жизнь осудит».
Через несколько часов мы покидаем уносящийся в Европу ветер. Проблема почти решена. Болтанка, вечная спутница, правда остается.
Причина уже не в ветре, а в мощных грозовых облаках. Темные «шапки» хорошо видны, мы обходим самые неприятные стороной. Конечно разрешенных 20-ти километров между ними нет, погода не знает наших наставлений по производству полетов. У побережья Америки работают все. Операторы определяют пеленги на работающие локаторы, записывают радиообмен, места целей. Доходит очередь и до переводчиков. Нам разрешают проход по «коридору». Мы прекрасно понимаем, что сейчас на земле фиксируется малейшее отклонение. Повод заявить протест всегда нужен, но сегодня «не их день». Остров Свободы уже на связи, мы начинаем снижение для посадки «с ходу». Над сушей облаков поменьше. Радиокомпаса крепко держатся за радиостанцию аэродрома. Спокойный голос руководителя полетов, ситуация штатная. Бетонная полоса мягко принимает нас.
Скорость посадки доложена, и то что «полоса свободна» тоже. Через две минуты ведомый докладывает об этом же. Все. Перелет завершен. По местному времени вечер, светло. На аэродроме вылета глубокая ночь, да и в Москве тоже. После всех, ставших формальными, процедур встречи и отчета узнаем, что следующий вылет «через день».
- Может еще на субботник успеем.
Ворчит устало кто-то из экипажа.
Руководитель полетов полковник Дубинский. Он на служебной машине забирает командира и штурмана в штаб.
Там мы совместно с ним пишем отчет и донесения о «проделанной работе». У нас никаких претензий к руководству полетами. Оно и не удивительно. Наш бывший командир полка не только отличный специалист. Он еще просто - хороший человек.
Удивительно, но обычной ночи хватило на восстановление. Мы знаем, что осталось всего два дня до перелета. Кубинцы предлагают несколько вариантов экскурсий. Мы выбираем океанариум и пляж министерства обороны «Минфара», там еще не бывали.
Океанариум не впечатляет. Название предполагает что-то огромное. Маленькие аквариумы с различными обитателями океанов.
Бассейн посреди зала с несколькими акулами. Я впервые вижу этих хищниц, они совсем не страшные на вид. Лениво перемещаясь по кругу, акулы то ложатся на дно, то подходят вплотную к стеклам. Я прошу сфотографировать меня на их фоне, фотографии обещают отпечатать уже дома.
«Минфару» назвать пляжем нельзя. Скорее это большой бассейн, отгороженный от океана бетонными плитами, в узкие щели между которыми свободно проходит вода. Мы удивлены, и спрашиваем сопровождающего, для чего все эти нагромождения.
- От акул, конечно.
- А снаружи плавать можно?
Офицер смотрит на мое снаряжение.
- Тебе плавать можно везде, даже снаружи.
Вот в чем дело, оказывается, наружный водоем не для всех.
Я рад разрешению, и долго плаваю «за забором».
Не сразу обращаю внимания на часового, который с автоматом Калашникова медленно прохаживается по периметру «пляжа». Когда понимаю, что синхронность наших с ним перемещений не простое совпадение, то я прекращаю свои «вольности». Внутри веселее, народу много. В шезлонгах дамы, наверно жены военных. В кафе сок и пиво. Мы не берем ни того, ни другого. С удивлением замечаю, что долго не могу находиться под водой. Значит, еще не восстановился физически. Я начинаю наблюдать за другими. Большинство наших отдыхают на скамейках, или на бортиках бассейна. Видимо не я один сегодня не в форме.
Матанцев сидит с книгой.
- Что читаем, командир?
- Да вот, хочу тебя огорчить.
- Интересно, чем меня можно огорчить в солнечную погоду, на пляже.
- Я вот тут, перед поездкой, заглянул в библиотеку. Почитай тоже.
- Понял в чем дело. Фраза немного не так, как нам изложил радист. Я проиграл, и что?
- Как что? Разве не расстроен?
- Я?! Вы меня удивляете. С хорошим человеком посидеть за хорошим коньяком, это же удовольствие. Поздравляю. Расчет, как и договаривались, дома. Кстати, какой напиток предпочитает Ваша Елена Прекрасная?
- Моя Лена предпочитает армянский напиток, а что?
- Ждите в гости меня вместе с проигрышем.
- Ну, это мы еще обсудим.
Оставив задумчивого знатока творчества Лермонтова, я плюхнулся в воду.
Поздно вечером, когда все уже угомонились, я задумался. Несколько раз меня подводила память, пока, правда, в мелочах. В чем может быть причина?
Может быть, уже возраст сказывается. Или длительные полеты, при постоянном кислородном голодании. Причина мне неизвестна.
Не пойду же я, в самом деле, жаловаться врачу на самого себя. Надо будет этот вопрос, при случае, обсудить с опытным медиком. А пока вывод один, поменьше самоуверенности… и лучше учить классиков. Когда- то в начале работы оператором я весь полет дышал чистым кислородом. Мне стало интересно, какие последствия будут точного выполнения инструкции. И они были. Я запомнил весь полет до мельчайших подробностей. Потом еще удивлялся этому. Но когда узнал, что это вредно для легких, то перестал экспериментировать над собой. Может быть в этом причина ослабления памяти.
А может быть дело в другом. Мы много информации заучиваем в цифрах. Может быть наши мозги уже другие. Школа, стихи, как из другой жизни, ну там где жена, дети, родители…. все сплю.
Вечерний взлет самый неприятный. Облакам тесно в воздушном пространстве. Целый день они собирались в группы, наполняясь, не выпавшим дождем. Вот- вот начнется выяснение «отношений». Радует одно, что максимальная высота их 6000 метров, и верхушки не превратились в «наковальни».
Мы получаем метео бюллетени с прогнозом погоды по всему маршруту. Метеорологи немного лукавят, расширяя диапазон опасных явлений. Командиры ворчат, что если их слушать, то летать вообще нельзя. «Специалисты погоды», как заботливые мамы, пугают детей далекими «страшилками». Мы понимаем их, и не спорим. Получив «добро» на вылет, запускаем двигатели.
Рулим по бетону, «со скоростью быстро идущего человека». С техниками на стоянке и с Кубинскими специалистами мы уже попрощались. Из каждого домика все выходят и выходят люди и машут нам руками. Когда-то, в детстве, я махал руками пассажирам проходящих поездов, радуясь, что мне отвечали тем же. Сейчас мы все отвечаем на жесты братьев по оружию. Мы знаем, что пока наши самолеты не исчезнут из их виду, никто не уйдет. Перед самым поворотом на исполнительный старт остановка.
Техник осматривает машину со всех сторон, подходит к передней стойке шасси. Он подключается к системе СПУ и желает нам счастливого полета, сообщая, что все нормально. На старте командир корабля занимает курс строго по полосе, я корректирую курсовую систему. Бортинженер доводит режим работы двигателей до максимального и коротко сообщает – двигатели нормально. Все, теперь только вперед.
Набор высоты идет очень медленно. Впереди Багамские острова. На связь выходит диспетчер с аэропорта Нассау. Мы изучали этот аэродром при подготовке к перелетам. Я еще тогда задал вопрос - Зачем учить наизусть длину, ширину и курс посадки полосы, садиться нам там все равно запрещено. Мне вежливо ответили - Прикажут, будете садиться.
- Ага, пол самолета надо будет вначале в море выкинуть, блоки то секретные.
- Надо будет, выкинете.
Диспетчер сообщает переводчику, что все средства аэропорта включены. Мы не заказывали, значит, можем бесплатно ими воспользоваться. Оборудование на наших самолетах, правда, не позволяет этого, кроме приводной радиостанции. И на том спасибо.
«Бермудский треугольник» где-то в темноте. Ночь. Высота набрана в соответствии с весом топлива.
- Командир, проходим «незакрытый пуп Земли». Бортиженер, остаток.
Я специально контролирую остаток топлива с самого начала полета. В этом случае могу быть уверенным в истинности данных, расход то мне хорошо известен.
У края экрана локатора, на максимальном масштабе Бермудские острова. Это последняя коррекция мест нашей группы. Дальше только океан, до самой «проливной зоны» Фареро-Исландского рубежа. Ведомый самолет идет на двухминутном интервале, и регулярно сообщает свои координаты и остаток топлива. Работа штатная.
Мы идем над самой кромкой облаков, выше нас только звезды. Где-то у горизонта появляется еле видимая Полярная звездочка. Я не собираюсь работать по звездам, скоро утро.
Рассвет стремительно приближается к нам. Вернее это мы спешим на встречу с солнцем. В этих полетах много особенностей. Экипаж не особенно вникает в детали. Проще спросить у штурмана, что они и делают при каждом удобном случае.
Район гибели экипажа нашего полка проходим уже днем. На наших картах нет значений глубин океана за ненадобностью. Но мы и так знаем, что вышли на отмель. Командир дает залп сигнальных ракет, это уже грустная традиция. Полет, следовательно жизнь, продолжается.
Впереди Северная Атлантика, «исхоженная» вдоль и поперек. Ледовая разведка, поиск терпящих бедствие, воздушная разведка авианосцев и других военных кораблей. Все это в активе единственного в Европейской части СССР такого разведывательного полка. Сплошное белое месиво рвется на куски кучевых облаков. Цвет океана становится темно-синим. Узнаю, вечно штормящую, украшенную белыми линиями бурунов, поверхность. Суда погоды стоят в своих районах. По своему планшету определяю точное место судна, и корректирую место самолета. Ошибка «набежала» небольшая, тоже хорошо. Скоро спокойная жизнь закончится, впереди «проливная зона».
Но до нее еще несколько важных точек. Слева море Лабрадор, когда-то там потеряла ход наша подводная лодка. Наши экипажи нашли ее, и навели свои корабли в район бедствия. Шторм не позволял взять на буксир секретное оружие. Началась эвакуация команды и подготовка к затоплению. Впоследствии все-таки удалось огромную сигару пришвартовать к крейсеру и покинуть район у территориальных вод Америки.
-Товарищ командир, время и координаты точки возврата.
Официальный тон доклада для магнитофона. Поэтому командир отвечает мне таким же образом.
- Штурман, принял, точка возврата, сравните остаток топлива со вторым экипажем.
- А что, половину уже прошли, штурман?
Это уже по внутренней связи без записи интересуется корма.
- Проснулись? Половину пути мы прошли уже давно. Точка возврата означает возможность возврата назад по остатку топлива и не более того.
Теперь что бы не случилось только вперед.
Два истребителя типа Лайтнинг как две барракуды держатся на некотором удалении. Командир огневых установок увидел их слишком поздно и теперь пытается оправдаться.
- Командир, слева спереди подошли истребители-перехватчики Англии типа Лайтнинг.
- КОУ, ты что? Забыл с какой стороны Англия? Она же справа. Оператор, почему нет доклада о наведении? Вы что? Проспали?
- Командир, а наведения не было. И сейчас нет. Наши станции не берут такую связь.
- Штурман, дать радисту место перехвата.
Я удивлен не меньше операторов. На таком удалении от материка нас еще не «ловили». В честь чего такое? Когда истребители подходят ближе, мы понимаем, в чем дело.
Дополнительные топливные баки висят рядом с ракетами. Теперь нас будут сопровождать до самой поворотной точки последнего этапа «передавая» друг другу НАТОвские истребители.
На краю экрана появляются отметки побережья Исландии. Из Рейкьявика наверняка идут Ф-14, самолеты США, на смену.
Радист непрерывно передает места начала и конца перехватов, погоду и остаток нашего топлива. В «проливную зону» входим в «почетном» сопровождении. Когда-то вначале полетов с места штурмана на снижении я забыл тут выключить Доплеровский измеритель скорости и сноса. Он «накрутил» в навигационную систему такую скорость, что координаты показали сушу. На самом деле внизу была вода, но точного места я не знал, поэтому прекратил поиск кораблей.
Затем попросил командира Василевского набрать высоту. Скорректировав место, повторил поиск уже с учетом предыдущей ошибки.
Опасность была в малой высоте у нас, и в большой высоте гор на суше. Я не стал «выкручиваться» и честно сказал командиру о своей ошибке, но уже после полета.
- Да я догадался, что чего-то не так и уже готов был развернуться на обратный курс… по времени. А что, не постеснялся признаться, спасибо.
Больше подобных «ляпсусов» не было.
Ошибки были другие. Остающееся справа Северное море сохранилось в памяти тяжелыми полетами. Огромное количество нефтедобывающих вышек затрудняли поиск. На экране локатора они порой выглядели как засветки кораблей. Однажды я «попался» и думая что идем на авианосец Арк-Ройял вывел экипаж на очередную вышку. После чего завел личную картотеку всех стационарных сооружений в этом районе.
Еще удивляло большое количество маленьких суденышек с рваными парусами, снующими от берега к другому берегу через все море. Полеты на малой высоте здесь изматывали больше всего.
Экипаж, проходим Полярный круг, широта 66 градусов 33 минуты.
- Командир, а почему нам не платят полярную надбавку за полеты севернее этого круга?
Бортинженеру пришла в голову мысль, и он не смог удержаться от вопроса.
- Вот прилетим, ты и спросишь… у Командующего. А может быть и хорошо. А то бы замучились считать налет.
Далеко слева вне видимости локаторов остров Ян-Майен. Мне довелось видеть извержение вулкана, лаву, ползущую в океан и огромные облака пара. Картина впечатляющая, жаль что не оставил снимки себе.
На этот раз мы идем ближе к Лофотенским островам, территории Норвегии. Я так и не сказал Темьяновскому, что ночью, при попытке определения целей с помощью прожекторов, мы «немножко» нарушили «чужую землю». Тогда все обошлось, сейчас бы нет. Сопровождающие «висят на хвосте», мы ведем разведку методом «полета по заданному маршруту». Создается впечатление, что истребители вероятного противника только и ждут отклонения от маршрута. Что- то сегодня они слишком «плотно» ведут нас.
Темнота вначале прикрывает Норвежское море, а мы еще в солнечных лучах. «Укороченный» день закончился. Вновь ночной полет, и посадку ожидаем ночью на своем, теперь уже Кольском, аэродроме. Помигав фарами, истребители вероятного противника уходят.
- Смотри, даже попрощались. Вежливые. Ясно, что не англичане.
Командир разрешает радисту «отстучать» об окончании перехвата. Через некоторое время на борт приходят условия на аэродроме посадки. Опасного пока нет ничего.
Заранее рассчитываю время пересечения границы. За час до «события» имею право дать уточнение, но потом уже никаких поправок. Все вопросы навигации уже не кажутся сложными. Я знаю, что может система на самолете, начальство знает мои возможности. Так и работаем. Вопросы разведки всегда разные, и это самое сложное. Правда и в этих вопросах время грубых ошибок прошло.
Последний поворотный пункт маршрута. До границы 400 километров. Командир дает команду на включение системы опознавания «Свой-Чужой».
Код нам сообщили еще на Кубе, в воздухе передавать его категорически запрещено. Я немного затягиваю с разворотом, чтобы «погасить» избыток времени запаса.
Все посты на побережье уже «ведут» нас на своих планшетах, мы не можем позволить им рисовать наш маршрут в стороне от линии разрешенного пути. Поправки по два-три градуса обычно возмущают командиров, но сейчас они безропотно выполняют все команды штурмана.
Предельная точность это хороший тон. Теперь мы работаем только по инструкции. Никаких лишних разговоров. Руководитель полетов выходит на связь и уточняет погоду на посадке. Нам дают разрешение на снижение. С точностью до секунд проходим госграницу.
С земли летит «Подтверждаем», одну проблему решили. В эфире слишком много переговоров. Работают все аэродромы. Много сообщений непонятного назначения. Такого никогда не было.
- У них что, учения?- Командир недоумевает,- Такое впечатление, что мы здесь лишние.
Все средства на аэродроме работают четко, и мы без проблем идем на освещенную полосу бетона.
- 270, докладываю я скорость приземления. В конце полосы выключаю «время полета».
Лежа на лобовом стекле, здесь «рулежка» уже нашей, подсказываю командиру о проходе передних колес по центру дорожек. Вот и стоянка. Двигатели выключаются. Тишина не наступает. Аэродром гудит как в «рабочую ночь». Где-то «гоняют» двигатели, да и личного состава, что- то многовато. Подошедший автобус везет всех нас к оперативному дежурному. Начальник разведки принимает наш доклад. Никаких уточнений, вопросов.
Это совсем не похоже на начальство. Экипаж отправлен в столовую.
Мы с командиром остаемся.
- Иван, что-то случилось?
Мой друг несколько секунд молчит. Мы ждем.
- Я сейчас иду на телеграф, отправить ваши донесения…проводите меня.
В коридоре никого нет.
- Сбит пассажирский самолет компании «Пан-Америкен», из Южной Кореи. Все. Подробности завтра… из газет. Отдыхайте, не до вас.
В четвертом часу мы укладываемся на сон. В казарме больше двухсот человек, душно. Дневальный, из матросов, сидя у тумбочки, читает книгу. Это нарушение, но никто не делает ему замечания, в авиации устав не догма. Я засыпаю не сразу. Тело продолжает «гудеть», словно губка, впитавшая многочасовой рев двигателей. В конце концов усталость сильнее адреналина, провал в тяжелый сон не заметен.
Кто-то трясет кровать. С трудом открываю глаза. Замполит пытается разбудить наши экипажи.
- Вставайте сони, субботник давно начался. Вся страна работает, а вы спите.
Действительно, многие кровати сдвинуты. Ведра с водой и швабры расставлены между ними. Офицеры и прапорщики наводят «идеальный» порядок. Мне не до дипломатии.
- Ты что? Сдурел? Сколько положено времени для отдыха после такого перелета. Ты когда-нибудь такой документ как НПП (Наставление по производству полетов). Читал?
Хочешь, чтобы я рапорт на тебя написал. Могу прямо сейчас.
Замполит эскадрильи молчит, но будить перестает. Он стоит на летной должности, но почти не летает так как очень много времени отнимает «воспитание личного состава». Два экипажа молчат, некоторые проснулись, но не показывают вида. Замполит обиженно отходит, у него появилась новая забота: отомстить при случае за «подрыв авторитета».
Краем глаза вижу, что Матанцев одевается, но это его личное дело. Он сам никого не будит и за это спасибо.
Никто не возражает. Наши кровати двигают тоже, но это нам не мешает выспаться. На обед мы просыпаемся сами. Голова тяжелая, словно забыли снять защитный шлем. Субботник давно закончен. В казарме свободно. Я обращаюсь к одному из командиров.
- А где народ?
- Многие уехали в город… в музей.
- Что, в Оленье есть музей? Какой? Я не слышал.
- Обычный, «Краеводческий». Знаешь такой, с вывеской Вина-Водка.
- Понятно. А где потом будете «экспонаты» изучать? Не в столовой же.
- По месту жительства.
- Где, где?
- Вот здесь, на кровати. Не в туалете же. Да ты ничего не знаешь, оказывается.
Слушай.
«За время вашего отсутствия», здесь была беседа с военным прокурором. Он нам объяснил, что казарма эта есть общежитие. Ни о каком «казарменном положении» не может идти речь. Время-то мирное. Пришлось Меленному смириться, и закрыть глаза на … посещения музеев. Понял?
Основная новость, это сбитый самолет. Версия такова. Иностранный самолет нарушил воздушное пространство страны и был перехвачен нашими истребителями. Команду перехватчика он не выполнил. Истребитель произвел «заградительную» стрельбу и повредил «законцовку» крыла.
Боинг начал вынужденное снижение и приземлился на поверхность Умб-Озера. Пассажиры и экипаж живы, но «вони» на весь мир. «Подарок» ко дню рождения Ленина. Наши полеты пока прекращены. Занимаемся наземной подготовкой.
Радист нашего экипажа жалуется.
- А я уже «втык» получил. За ведение личных переговоров по секретному каналу связи. Придется моральный ущерб компенсировать личной встречей со вторым виновником.
Остальные довольны относительным отдыхом. Чемпионат мира по хоккею с шайбой в разгаре, есть возможность «поболеть» за свою сборную. С удивлением обнаруживаю, что хоккей интереснее смотреть со всеми вместе.
Рев сотен глоток на каждый гол, стиль репортажей Озерова впечатляют. Командир полка Меленный орет «бей фашистов», начальник политотдела успокаивает его.
- Это же наши чехословацкие друзья.
- Какие это друзья? Сожрут и не подавятся. Таких друзей…
И замолкает.
- …В музей! Это уже хором вопит весь личный состав. Победа объединяет всех. Полк, как единая боевая единица, такого никакими беседами не добьешься.
На праздники наши экипажи отпускают домой, на попутном самолете мы летим в Кипелово. После девятого мая всем возвращаться за Полярный круг. Товарищи просят меня оставить пластинку Высоцкого. Я назначаю ответственного за сохранность и уступаю просьбе. Уже никто из политработников не борется с кумиром миллионов. Эмблема фирмы «Мелодия», снимает всякие сомнения в праве слушателей.
Мы знаем, что все лето проведем на Кольском полуострове. Жить в казарме и работать в штабе будет тяжело. Но есть предпосылки к тому, что командование полка разместят в профилактории. У меня много планов на этот период. Необходимо пополнить справочные данные. Составить карты звездного неба с новыми очертаниями созвездий не только для себя. Сведения о вероятном противнике тоже нуждаются в корректировке. Мой бывший наставник Сорокин работает уже в штабе авиации Северного Флота начальником информационного отдела. Он на пути к должностям, на которых можно принимать решения, а не критиковать их. Наша дружба семьями прекратилась после их отъезда из Кипелова. Многие командиры увольняются в запас. Довгоказ и Флегонтов уволились после инфарктов. Ктото переходит в соседний полк.
Сорокапятилетних летчиков почти нет. Что- то быстро проходит время службы. Вот уже и мне скоро тридцать пять. Двенадцать лет полетов оставили сильные впечатления. Жена, двое детей, служебная квартира и Москвич, вот и все приобретения. У других не больше. На этом анализ промежуточных достижений заканчивается. Доволен ли я прошедшими годами сказать не могу. Может быть потом определюсь. Попозже. По крайней мере я делал все что мог. Спасибо Его Величеству Случаю, что все не так уж и плохо.
Предыдущая часть:
Продолжение: