Первого декабря традиционное построение для объявления нового штатного расписания. Начальник штаба зачитывает приказ, и командиры эскадрилий принимают под командование новые экипажи.
- Командир отряда, майор Темьяновский. Я слушаю в пол уха.
- Помощник командира корабля капитан Прокопчик. Летчики выходят из строя и становятся на новые места.
- Штурман отряда капитан Ибрагимов. Меня выталкивают из строя, бывшего уже экипажа, с пожеланием, если что, то возвращайся, всегда ждем.
Новый командир жмет руку, помощник тоже. Вскоре экипаж в полном составе. Мы все знаем друг друга, но настоящее знакомство еще впереди. В отряде три экипажа. За штурманскую подготовку отряда теперь ответственность несу я.
После построения командир собирает отряд в классе. В свою тетрадь он записывает даты дней рождения, состав семьи и имена, классность и многое иное. Тут же проводится мини собрание, коммунистов менее пятнадцати человек, поэтому партбюро не избирается.
Партгрупоргом выбирают Прокопчика Александра. Новый помощник отличается от командира кажущейся худобой.
- Зато я жилистый, говорит он на сетование экипажа.
- Ничего, откормим. Успокаивает всех командир.
Целый день уходит на проверку летной документации. Заводятся новые рабочие тетради. Согласно новых требований теперь все, что изучается на предварительной подготовке к полетам, должно быть записано.
Вечером того же дня Иван Шамаев приглашает нас с Ириной к себе. Там уже есть гости и среди них мой новый командир с женой.
- Лиля. Коротко представляется молодая женщина.
- Ибрагимов. Так же отвечаю я.- Штурман отряда.
Женщина поворачивается к мужу.
- Ты что? Другого штурмана не нашел?
- Я штурманов не ищу. Кого назначат с теми и летаю.
Невозмутимо отвечает Темьяновский и продолжает набивать трубку.
За столом жены знакомятся ближе, обсуждая свои вопросы. Выясняется, что все присутствующие большие любители природы. Командир даже машину купил Жигули второй модели, которая больше подходит к туризму, чем просто к езде за покупками. Мы хвалимся наличием в семье значков «турист СССР», таких нет ни у кого. Все вокруг такие приветливые и добрые, что я интересуюсь у командира.
- А, собственно, почему твою жену не устраивает штурман?
Анатолий смеется- А ты спроси у нее девичью фамилию. Спроси, спроси.
Я спрашиваю. Жена командира не отвечает. Мало того, она говорит, что еще раз замуж не собирается, и фамилию забыла. В конце концов, мы узнаем, что девичья фамилия жены командира, Ибрагимова. Она из смешанной семьи, папа татарин, мама русская. Мы удивлены совпадениями, все соглашаются, что и не то бывает.
Новый Год встречаем с новыми надеждами и пожеланиями на все лучшее. Мы еще не знаем, что лучшее- враг хорошего. Я не жалею, что не попал в «отрядные» раньше. В отряде Красносельских штурман остается прежний. Мы все озабочены одним- в войсках планируется введение новых уставов, наставлений и других руководящих документов.
Придется вновь изучать документы, сдавать зачеты и переписывать новые требования в свои записные книжки. Введение новых орденов и медалей не беспокоит и не вдохновляет. Все это пена на волнах боевой работы.
Когда-то я возмущался тем, что нас четыре года учили, а потом использовали на должности оператора локатора. Для того, чтобы смотреть на «картинку» экрана и управлять электронным перекрестием достаточно было обычной десятилетки. Однообразная, сравнительно легкая работа развращала. В то же время неиспользуемые знания навигации таяли. Все это не способствовало росту. Когда же на должности операторов стали назначать офицеров запаса, то мы столкнулись с другой проблемой. Не все, призванные на два года горели желанием связать свою жизнь с Армией.
Рапорта с просьбой зачислить на постоянную службу писали немногие. В основном это были молодые люди, не имевшие связей на «гражданке».
Те же у кого были перспективы роста по специальности своего института, рассматривали двухгодичную службу как возможность романтического приключения. Они не делали карьеру ни в плохом ни в хорошем смысле. Чинопочитание, уважение к званиям были для них глубоко чуждым явлением. Однако им хватало такта не показывать это явно. Лейтенанты жили в гостинице, где никто ими не управлял. Субботы и воскресенья они «гудели», по понедельникам опаздывали на построения, равнодушно получая замечания.
В конце года, время наземной подготовки. Занятия чередовались собраниями, экзаменами и, естественно, нарушениями «безобразий». Замполиты пытались показать свою озабоченность усилением активности. Суд офицерской чести, по их мнению, был способен повлиять на поведение молодежи.
В один из ненастных дней весь офицерский состав полка был собран в клубе для очередного мероприятия. На сцене стол, накрытый красным кумачом. За ним председатель суда и два заседателя. В первых рядах зала командиры отрядов, замполиты эскадрилий, начальники служб. Далее правые летчики и штурманы. Операторы радиотехнических средств и другие офицеры заполнили все последующие ряды. Зал почти полон, все заняты своим делом.
Кто читает книгу, кто-то обсуждает последние новости, переговариваясь вполголоса. Тихий гул, называемый «белым шумом» не способен прекратить председатель, оно и понятно командиров эскадрильи нет.
Между первыми рядами и сценой стоит стул «подсудимого». Скамьи просто не нашли. Лейтенанту осталось служит полгода, но сегодня «его день». Председатель зачитывает список его прегрешений, взысканий и поощрений. Оказывается они у провинившегося тоже есть. Но основная беда лейтенанта в злоупотреблении спиртными напитками и, как следствие, плохая служба.
После зачтения списка нарушений, председатель суда обращается к залу.
- У кого есть вопросы к лейтенанту?
Зал продолжает тихо гудеть. Вопросов нет. Но процесс должен идти.
- Тогда у меня есть вопрос. Почему Вы пьете?
Лейтенант недоуменно смотрит на председателя и скромно отвечает.
- Не знаю я.
-Еще вопросы есть?
-Я вижу, вопросов нет, поэтому я повторю свой еще раз. Почему Вы пьете?
Опальный офицер молчит, пожимая плечами.
- Еще вопросы у присутствующих есть? Товарищи офицеры, давайте проявим активность, сейчас решается судьба человека. Нельзя же быть такими равнодушными.
На счет судьбы майор лукавит, ничего сейчас не решается. Лейтенант не будет служить, поэтому никто не заинтересован в его воспитании.
-Тогда у меня есть вопрос…. «Почему Вы пьете?» подсказывает кто-то из зала.
Легкий смешок, словно разминка, свежей волной прокатывается по помещению.
- Ничего смешного нет. Я не получил ответа на этот вопрос и задаю его вновь.
Лейтенант стоит озабоченно. По нему видно, что он на что-то решился.
-Товарищи офицеры. Я, пожалуй, постараюсь ответить на этот сакраментальный для всего человечества вопрос.
В зале наступает тишина. Ради этого стоит помолчать. Председатель тоже молчит, боясь спугнуть родившееся внимание.
- А пью я лишь потому и только потому, что она, проклятая, …жидкая. Была бы сухая наверное я грыз бы ее… .
Взрыв хохота сотрясает зал, заглушая последние слова. Хохот не удается унять ни замполитам, ни командирам. Суд сорван и заседатели удаляются на совещание.
- Объявить лейтенанту общественное порицание. Заседание суда закрыто.
В соседнем противолодочном полку, выпускник литературного института стал носить бородку «а ля Коротаев» и попался на глаз командиру полка.
- Товарищ лейтенант! Что это у Вас на лице?
- Борода товарищ полковник.
- На каком основании Вы решили носить растительность?
- На основании устава, разрешающего носить на голове короткую стрижку.
- Так это же на голове, а не на лице. Бороду сбрить.
- Не знаю как у кого, а у меня голова начинается …от подбородка, в смысле выше шеи. Я конечно могу сбрить бороду, если Вы своим приказом измените требование устава.
Командир только крякнул и пошел по своим неотложным делам.
Такие независимые люди были скорее исключением из правил, но тем не менее оставили свой след во взаимоотношениях. Желающие остаться на службе Отечеству были не менее грамотными, но своего образования старались не афишировать.
Многие из них стали хорошими специалистами и разделили все «тяготы и лишения» жизни в гарнизоне. За одного из них и вышла замуж вдова Толика Шелепанова. Уволившись по выслуге лет, семья покинула Федотово.
Весь январь наш экипаж работает в районе аэродрома. У командира первый класс и мы готовы к посадкам ночью в любых условиях. При первой возможности по погоде, я тоже получаю контроли на повышение своего уровня.
Правда процесс это длительный для обычных людей, и быстрый для избранных. Везде есть «подводные камни», и не всегда удается их избежать. Пока же мы тренируемся в заходах «под шторкой». В воздухе командир закрывает специальной шторкой видимость горизонта и переходит на пилотирование по приборам. Осмотрительность в это время ведет правый летчик. Имитация полета в облаках близка к реальной обстановке. Иногда самолет «проскакивает» норматив, но я никогда не говорю об этом прямо, магнитофон не спит. Мелкие поправки утомляют летчиков, поэтому я просто жду накопления ошибок.
Потом, суммарной командой исправляю положение. Никаких сложностей во взаимоотношениях, экипаж дружный.
При контроле своих штурманов кораблей пользуюсь «методом Тумашова». Это, когда ошибки определяет сам контролируемый. Однажды после контрольного полета, я услышал.
- Завтра принесешь летную книжку, а сегодня возьми лист бумаги и запиши все замечания. Я их читать не буду. Ты мне скажешь только их количество… и все.
На второй день он продолжил разговор.
- Ну и сколько недостатков обнаружил?
- Много.
- Конкретней. С десяток есть?
- Больше. Если считать десятками то их несколько.
- Молодец.
- Почему это молодец?
- Количество замечаний самому себе говорит о знаниях при отсутствии опыта. Значит, есть над чем работать самостоятельно. Давай книжку. Я знаю, что надо записать…. А свои недостатки устраняй сам. Экзамены мне сдавать ему легко. Когда-то он попросил у меня расчет формулы погашения скорости отворотом на шестьдесят градусов.
- Не сомневаюсь, что ты знаешь. Но если сможешь предоставить полный вывод ее, то … впоследствии экзамены мне сдавать не придется. Пятерки гарантирую.
Не зря я писал теорию навигации в свою книжечку. Инструктор спрятал листок в карман.
- Спасибо. Я уже несколько лет искал вывод формулы. Давай летную книжку.
Я уже сталкивался и раньше с такой чертой инструкторов. Не желая тратить время на полный экзамен, они обычно могли задать один, но самый сложный по их мнению, вопрос. Штурман полка Свинтицкий как то спросил меня.
- Скажешь, что такое «альмукантарат светила», можешь подходить ко мне с открытой книжкой на экзамены.
Я открыл страницу экзамена по навигации.
-Расписывайтесь. Это плоскость проходящая через звезду и параллельная истинному горизонту. То есть малый круг.
Начальник поставил пятерку и в дальнейшем всегда сдерживал свое слово.
Так за несколько лет часть экзаменов на допуск к полетам переставали быть проблемой.
При выполнении маршрутных полетов сталкиваюсь с непонятной чертой командира.
Он может подойти в воздухе на непредусмотренное расстояние к другому самолету.
Выполнение несуществующих заданий меня беспокоит, и я интересуюсь, в чем смысл нарушений инструкций.
- Понимаешь, штурман,- излагает свое видение проблемы командир.- Инструкция пишется для среднего летчика. Ты же понимаешь, что на каждого индивидуально написать невозможно. Так?
- Так. Соглашаюсь я. Ну и что?
- Из этого выходит. Насколько летчик лучше среднего, ровно на столько, он может ее нарушить, в сторону усложнения. Насколько хуже, на столько, в сторону упрощения. Логично?
- Логично. А кто определяет, насколько лучше или хуже.
- Только опыт. И еще раз, опыт.
- Спасибо командир. Теперь я знаю причину всех аварий в авиации по вине летного состава. Еще раз большое спасибо.
Я еще не знал, что наш разговор только предыстория. Первый тренировочный полет на фактическую разведку кораблей НАТО заставит вернуться к теме. Пара самолетов вылетела на разведку кораблей вероятного противника в Норвежском море. Отличием было, что ведущим шел наш экипаж. Теперь во всех полетах основная ответственность за точность на мне. Второй экипаж нашего отряда шел на двухминутном интервале. Когда прошли почти половину времени полета, оператор доложил о работе станции военного корабля. На экране локатора, сравнив пеленги, обнаружили цель.
Определив место, перешли на снижение. Погода, как на заказ, малооблачно. Ведомый экипаж «оставили» на высоте для ретрансляции донесения на землю. Я подготовил бортовой фотоаппарат, и попытался построить маневр для наилучшего обзора. Командир мгновенно реагировал на команды, и мы идеально вышли на цель. Американский эсминец УРО (управляемого ракетного оружия) прошел по линии визира. Кадры обещали быть отличными. Мы передали данные о цели ведомому, я дал команду на набор высоты и склонился над бортжурналом.
Боковым зрением заметил какие то блики под стеклом кабины. Повернув голову вправо, не сразу понял «картинку».
В нескольких метрах внизу было что то невообразимое. Вместо привычного стремительного движения водной поверхности был чудовищный водопад. Я посмотрел на стрелку высотомера. 30 метров… под водой.
Ясно, что прибор врал, он же не знал истинного давления на этом участке. В проеме между кабиной летчиков и штурмана было видно, как два пилота держали, рвущийся из рук штурвал. Ни единого слова. Время вообще остановилось.
- Товарищ командир,- заговорил я спокойно, - переходите в набор высоты.
- Понял. Переходим в набор. Летчики взяли на себя штурвал, и самолет словно оторвался от полосы.
- Не так резко, попросил я. Скорость не теряйте.
- Выполняем.
Экипаж набирал высоту, словно ничего не произошло. На высоте обратного маршрута заняли место ведущего экипажа. Дальнейший полет ничем не отличался от сотен других. Ночная посадка тоже была штатной.
- Так какая высота была после облета корабля? Командир.
- Как какая? Ты, что директивы не знаешь? Как и положено днем,- двести.
- Хорошо. Саня, можно тебя на минуту? Какая была высота?
-200 метров, а что?
Расспросив весь экипаж по отдельности, я от всех услышал одну цифру- 200 метров.
У меня было два варианта действий.
Первый,- сделать вид, что поверил экипажу, и винить только себя за потерю контроля.
Второй,- доложить по команде о грубейшем нарушении инструкции.
- Что, командир? На вшивость проверяли? Ну и как?
- А ничего. Слетаемся. Что не побежал по начальству, значит не трус. Ты не обижайся. Просто будь повнимательней, а то мы еще, что ни будь, сотворим.
Больше проблем в экипаже не было. Когда я, «по секрету», рассказал другу об этом случае, он не удивился.
-Помнишь первые снимки Нимица? Так вот я его фотографировал, с Темьяновским находясь ниже борта авианосца. Спасибо начальнику фотослужбы, что не афишировал условия съемки. Так что будь всегда начеку.
Наступившая весна обрадовала теплыми днями. Цветенье черемухи в лесу рыбакам напомнило о нересте щук. Имеющие транспорт старались попасть на реку Шексна за 50 километров от гарнизона. Мы с другом тоже попали в число искателей счастья с берега реки.
На двух мотоциклах, с инструктором Курбатовым из соседнего полка, в пять утра отправились на рыбалку. С удивлением обнаружили, что на берегу еще сохранился лед. Первый заброс, метров за двадцать, обозначился дрожанием кончика спиннинга.
- Клюет, мать вашу, зашептал инструктор,- Подсекай. Так, теперь подтягивай. Не поднимай. Тащи подсак.
Первый лещ, килограмма на полтора забился на берегу. В это время «заработала» удочка у Шамаева. Инструктор бросился на выручку к другу.
Так он и бегал от одного до другого, пока клев внезапно не прекратился. Мы забросили свои крючки с наживкой в воду и отдыхали. Опытный рыбак подготовил свою снасть и тоже замер в ожидании поклевки.
Широкая масса воды медленно перемещалась по течению, солнечные блики слепили глаза.
- Теперь придется ждать вечернего клева, заявил инструктор и спокойно уселся на найденную доску.
- Давай поделим всю рыбу на троих, и поедем домой. Предложил я.- По семь лещей.
- Я с чужой рыбой домой еще не ездил. Отказался инструктор.- Отдыхайте, мужики, смотрите сколько воздуха, тепла, солнца.
Нам было понятно его поведение. Дома трое девчонок, жена. Забот много. Нам же не терпелось похвалиться уловом. Первый раз на Шексне и такая удача. Но, пришлось согласиться и ждать вечера.
Часов в шестнадцать клев возобновился. Мы поймали по две- три рыбины. Инструктор поймал с десяток и стал собираться.
Дома с восторгом встретили улов.
- Ты никогда столько не приносил. Ни с какой подводной охоты. Займись лучше рыбалкой, как все люди.
- Хорошо, хорошо. В следующее воскресенье рванем на щук.
В эскадрилье был заядлый рыбак, капитан Трутненко. Он и подсказал.
- Завтра пятнадцатое мая. Клев будет необыкновенный. Не пожалеете.
Авторитет рыбака был непререкаем. Мы подготовили снасти с блеснами и с утра отправились на лесную речку с редким названием Масляная. Несколько километров вдоль заросшего берега не дали результата. Ни одного намека на поклевку. Мое терпенье кончилось раньше, чем у товарища и я, смотав удочки, пошел бродить по лесу.
Заброшенный дом стоял на опушке у самого края леса. Черные бревна, крыша из щепы и окна без стекол, говорили, что дом покинут очень давно. Дверь была приоткрыта, и я отважился войти. Деревянные лавки сгнили, вместо печи огромная гора глины. В одном из углов, на полу стояла деревянная икона с каким- то святым. Мне стало жалко его. Я поднял дощечку и…. спрятал под куртку.
У мотоцикла уже стоял товарищ, и мы без единой рыбки, поехали домой.
- Где взял? Строго спросила меня бабушка Ирины, Страшевская Лидия Федоровна.
- В лесу стоял заброшенный дом, окон нет, мебели нет, печки тоже. Одна икона, и то на полу. Кстати ты не знаешь, кто на ней изображен?
- Эта икона Николая Угодника. Она не выносится из дома. Зря ты ее взял. Не к добру.
- Назад ее я не повезу….. ее же нельзя выносить из дома. А будем уезжать, оставлю здесь. Договорились.
- Ты, давай, не со мной договаривайся, а с ним, кивнула бабушка на строгий лик.
У нас уже была одна икона. Как то, в отпуске Ирина сказала, что прабабушка отдала ей свою икону Казанской Матери Божьей.
Написанные маслом лики Матери и Младенца были обрамлены финифтью и чеканкой по меди. Мы забрали ее и хранили в шкафу.
Я всегда был атеистом, но не воинствующим. К чужой вере относился спокойно, как к чужим женам, дело то интимное.
Большой медный самовар я уже выпросил сам у тещи. Он стоял у них в сарае, и был покрыт таким толстым налетом синей окиси, что очистить за один раз не удалось. Самовар 1892 года с двенадцатью медалями, такого у моих друзей не было.
Пара серебряных ложек и вилок с вензелем графини Тепловой, подарок бабушки, вот и все семейные реликвии. Еще у бабушки был турецкий кофейник «турке», но пользовалась им только она. Кофе, сваренное в нем, действительно было очень вкусным. Серебряная чайная ложечка, скручена в один виток. Дедушка Ирины, Иван Иванович Страшевский, уходя на фронт оставил таким образом память о себе. Нам эту ложечку не разрешалось брать.
На второй день мы поинтересовались у Бори Трутненко:
- Почему ты решил, что будет сильнейший клев 15 мая?
- Знаете мужики, в прошлом году 15 мая я еле успевал забрасывать, клевало и подсекалось все. За всю жизнь у меня не было такой рыбалки. Вот я и запомнил. А что?
- А давление, температуру, влажность да еще сто причин ты запомнил?
- Зачем?
- Так рыба же не знает календаря. Она живет и питается по своим, рыбьим законам. Мы то думали, что ты по погоде предсказал клев.
На этом обсуждение закончилось, поездки на рыбалку тоже.
В нашем отряде командир ввел строгий учет уровня подготовки, качество документации и…. дней рождения. Ни один не оставался не поздравленным. Все благодарности записывались в личную карточку. В штабе полка разрабатывались новые тактические приемы, в большинстве своем для бумаги. Свыше, требовали и получали красивые отписки о эффективности этих приемов. Как то, обсуждая этот вопрос, Темьяновский поинтересовался, а что конкретно можем сделать мы в экипаже. Я и ляпнул, что можно ночью классифицировать цели, освещая их.
- Ну-ка, с этого места подробнее. Заинтересовался командир.
- У нас на борту есть фонарь. Ручной, но от сети 27 вольт. По ночам мы обычно возвращаемся на больших высотах.
Цели определяем по локатору и по косвенным признакам. Визуально их не видно. Бортовые номера и тип корабля мы не знаем. Если снизиться до трехсот метров, осветить фарами или фонарем корабль, то можно все узнать.
Командир задумался.
- Может это и есть сермяжная правда. Попробуем.
Полеты, продолжительностью около десяти часов, стали наиболее частыми. Мы уходили в Норвежское море, куда не доходили экипажи ТУ-16 ых, и спокойно работали, не мешая другим. Многочисленные засветки от рыбацких судов надо было проверять на отсутствие военных кораблей.
Дату следующего, после разговора, полета я не называю специально. В начале все шло по плану. Взлет вечером, через полтора часа граница. Еще два часа над морем. Наступила ночь. По странному совпадению множество целей расположились вдоль пятидесятикилометровой линии вдоль границы Норвегии. Для нас это запретная зона.
Среди рыбаков определяем самую крупную засветку и начинаем снижение для захода на нее. Второй экипаж продолжает полет на прежней высоте. До линии запрета более ста километров, и мы спокойно заходим на корабли.
Командир включает фары и тут же выключает. Ослепительный экран впереди самолета мешает обзору. Я прижимаю раструб фонаря к стеклу кабины и включаю свет. Узкий луч прорезает темноту. В свете фонаря проносятся какие то суда и громада плавбазы. Ясно, что это не военный корабль, но большего не понять. Где то впереди еще суда, освещенные как прогулочные лайнеры. Там кипит работа под своими фонарями. Мы пролетаем всех. Ничего интересного. Командир уже убедился, что классифицировать цели почти невозможно. Далеко впереди я вижу ряд засветок, не похожих на освещение судов.
Локатор бесполезен на такой высоте, и я даю команду оператору на выключение излучения. Цели стремительно приближаются, я ложусь на стекло и освещаю строго вниз. Летчики их не видят. Это и хорошо. Внизу дома под черепичными крышами. Я даю команду на разворот в сторону моря.
- Что, переходим в набор? Вопрос командира мне не нравится.
- Нет еще. ПО КУРСУ МНОГО КОРАБЛЕЙ.
Я конечно уже лукавлю. Переходить в набор просто нельзя. На малой высоте у нас есть надежда остаться незамеченными. Я понимаю, что увлекшись поиском, мы влетели в залив около Лофотенских островов, и сейчас стремительно уходим с чужой территории. Я надеюсь, что высоты гор на островах свыше тысячи метров, прикроют нас от постов ПВО НАТО.
- Все, товарищ командир, по курсу целей нет. Можно переходить в набор. Я спокоен, запретная зона далеко позади.
- Штурман, фотографировать экран уже можно? Спрашивает оператор Василенко.
Видимо он кое о чем догадывается, но молчит.
- Да, конечно.
В дальнейшем я тщательно слежу за режимом полета, линию фактического пути рисую, не там где были, а там где должны были быть.
Документацию веду очень старательно. Если будет протест с Норвежской стороны, то документацию всю арестуют.
- Что думаешь, штурман, по поводу идеи с освещением?
Интересуется командир.
- Овчина выделки не стоит. Мрачно изрекаю я, сейчас у меня другие заботы.
В штабе полка никто не интересуется нашим полетом. Это хороший признак. Проходит несколько дней. Протеста нет. Новые задания успокаивают меня, но не окончательно. Почему я не умею забывать свои ошибки?
Искусственный водоем рядом с гарнизоном стал называться Полюгиным озером, по фамилии начальника штаба полка, который организовывал первые работы. Лесная речушка, протекавшая по торфяникам, принесла свои коричневые воды в озеро. Темная вода хорошо прогревалась сверху, оставаясь ледяной у дна. Это и стало причиной первой жертвы.
Ансамбль песни и пляски Северного Флота прибыл в гарнизон ко дню Военно Морского Флота. После завершения концертной программы артисты отдыхали на озере, и один из них не всплыл после очередного прыжка в воду. Обеспокоенные товарищи попрыгали в воду, и сразу нашли тело на дне. Ни искусственное дыхание, ни приехавшие врачи, не помогло.
Впоследствии выяснилось, что больное сердце не выдержало перепада температуры воды. О холодовом шоке я уже знал из литературы, и теперь убедился в его последствиях. Рассматривались правда и другие версии, может быть погибший обо что то ударился, но это так и осталось предположением.
Мой акваланг был почти готов. Два самолетных баллона по восемь литров я выменял за две бутылки коньяка у своего бывшего отрядного Аркадия Красносельских.
Баллоны были от противопожарной системы, и снабжены пиропатронами мгновенного действия. Патронов уже не было, но и подключить сложную систему к легочному автомату было трудно. Знакомый умелец Подкорытов предложил, заменить головки баллонов на стандартные краны высокого давления. В мастерской кислородной станции мы успешно с этим справились. Саня с завистью осмотрел баллоны, армированные стальной проволокой они были легкими, и не тонули в воде.
- Где взял?
- У летчика выменял за магарыч. А что?
- Да они же самолетные. У нас лишних нет. Может быть с аварийного.
- Может быть. А что?
- Как что? С аварийной техники брать ничего нельзя. Примета такая.
- Да я слышал. Кстати даже сам один раз столкнулся с этой проблемой.
Я рассказал товарищу, что будучи на оперативном аэродроме в Энгельсе, мы стали свидетелями аварии самолета М-3.
В тот день мы не летали. На аэродроме базирования проводились плановые полеты в сложных условиях. На одном из самолетов, из за ошибки оператора, отключилось все электрооборудование. Аккумуляторы быстро «сели» и связь пропала. Экипаж пробил облачность на свой страх и риск над аэродромом и попытался «сесть». Перелет в полтора километра, привел к выкатыванию самолета за пределы полосы. Тормоза на грунте оказались не эффективными.
Домик ближней приводной радиостанции в километре от торца полосы был разрушен правым крылом. Далее все бы обошлось, самолет уже останавливался, когда влетел в ров. Начальник гарнизона приказал прорыть траншею вокруг аэродрома, чтобы никто не мог въехать или выехать мимо ворот. Переднее шасси попало в ров, самолет по инерции развернуло на левую плоскость, она отвалилась и загорелась. Экипаж срочно покинул машину с небольшими ушибами, на которые вначале не обратили даже внимания.
Когда, на второй день, было снята охрана, мы прошли к самолету. В поле лежала огромная сигара фюзеляжа.
Отлетевшие плоскости сгорели, оставив тысячи маленьких блинчиков из алюминия. Рафик Ямалутдинов собрал несколько штук, сказав что сыну Дамиру «медальки» понравятся. Я тоже взял несколько ровных блинчиков, но после замечания техника, что с аварийного самолета брать ничего нельзя, аккуратно вернул все «медали» на место. Товарищ же этого не сделал. Потом он погиб с экипажем Растяпина.
Мы пришли к выводу, что причиной всех примет бывают именно такие совпадения.
- Не ты же брал баллоны, успокоил меня товарищ. Потом мы подключили газосварочный редуктор к баллонам и самодельный легочный автомат из консервной банки бортпайка.
Вот с этим сооружением на спине, я решил обследовать наше озеро. Видимость около полуметра, на дне почти нет растительности. Несколько детских санок, забытых детьми зимой, да брошенная сломанная детская коляска.
Ни рыбы, ни ям, ни крупных камней. Дыхание было затруднено, воздух заканчивался, и я выполз на берег. На пригорке сидел мужчина с трубкой, рядом мальчик.
- Здравствуй командир. А где весь народ? Спросил я у Темьяновского.
- Так на обед ушли все.
- А вы чего же не ушли?
- Да вот, Вова виноват. Он спрашивает, а этот дядя не утонет? Я ему возражаю. Вот и сидим … до конца представления.
- Ну, спасибо за подстраховку. Кстати, на дне нет ничего опасного, кроме санок и коляски.
Еще несколько погружений в других водоемах разочаровали. Плавать среди водорослей было очень трудно, аппарат мешал. Самодельный автомат дыхания капризничал, и я забросил акваланг в угол гаража. Однако ласты, маска и трубка были со мной при любом походе на воды. Собираясь в отпуск, я первым делом уложил их в чемодан.
Любой отпуск летом, это везенье. А если июль и август, то двойное. На Урале стояла жара, в поезде тоже. У младшей резались зубы, дело дошло до температуры. Мучения закончились в Ессаулке. После окончания сенокоса, тесть отвез нас на озеро Увельды. Я впервые готовился к плаванию в Уральских озерах с подводным ружьем. Озеро поражало своей кристальной чистотой.
Видимость несколько десятков метров, такого я никогда не испытывал. Рыбы видели меня задолго до дистанции выстрела и я, положив ружье на дно, просто наслаждался сказочной красотой.
Все дно озера было усеяно блестками слюды, видимо вода размыла жилу, и от этого картина стала просто великолепной. Прав был англичанин, который сказал, что тот кто не видел красот подводного мира не имеет права умирать.
Изобилие раков заставило сменить намерения. Минут за десять я набрал около трех десятков в сетку и вышел из воды. Семья уже расположилась под соснами. Дети плескались на мелководье, солнце отражалось в тысячи бликов и в брызгах.
- Где ты их нашел? Удивилась жена моей добыче.
- Да их полно. Хочешь, посмотри сама.
Я подтянул резину маски и одел на головы жены, от трубки она отказалась, сказав, что плавать не будет, просто походит по дну на небольшой глубине. Через минуту я услышал:
- Красота неописуемая.
Пронзительный визг напугал не только меня. Я бросился к жене, но не успел. Она неслась к берегу с криком, выпрыгивая из воды. Вихрь мыслей не находил объяснения ее поступку. Уже на берегу я догнал ее.
- Что случилось? Ты скажешь или нет?
- Он страшный такой. С клешнями. Заявила жена,- И стоял на моей ноге.
Я успокоил ее, заявив, что в воде предметы увеличиваются и таких больших раков в природе не существует. В конце- концов все закончилось купанием и обедом.
Домой привезли ведро раков, чему больше всего радовался тесть.
Один летный день в конце августа, и мы вновь в строю. Я частенько интересуюсь, как идут дела в прежних экипажах. Мне охотно рассказывают о всех новостях. После ухода правого летчика из экипажа Иванова они стали одними из лучших. Освоен еще один зарубежный аэродром. До Гвинеи, на западном берегу Африки, хватает дальности полета, и наши экипажи регулярно там бывают. Не обходится и без казусов. Так при перелете на Кубу один из наших экипажей ошибся аэродромом и совершил посадку в аэропорту им. Хосе Марти под Гаваной. Удивительным было действие властей острова.
Вместо многодневных разборов и оргвыводов экипажу порекомендовали взлететь и сесть на военном аэродроме Сан- Антонио, где их ожидают. Простота решений вопросов поражала.
В полку открыли курсы изучения английского языка. Класс международных полетов постепенно заполнился макетами аэродромов, схемами заходов на посадку.
В классе разведки установили макеты военных кораблей, самолетов вероятного противника. Начальник разведки Ростов сумел задействовать весь летный состав.
За какой то год было сделано столько, что наш класс стал лучшим в Авиации. В свободное время я занимался классом международных полетов, но сам за границу не летал. Макеты зарубежных аэродромов лепил из песка и эмалита прямо на столах.
Потом на небольшом расстоянии, на стекле, из тонких полос цветной изоленты клеил схемы заходов на посадку. Все в масштабе, для большей наглядности. За этой работой и сам изучил незнакомую местность. Мои документы были готовы, но врачи не рисковали взять на себя ответственность прививок.
Штурман полка майор Тютюнник на одной из предварительных подготовок к полетам отвел меня в сторонку.
- Есть разговор, бросил он коротко.
- Вроде не за что. Удивился я.- Еще ничего не сотворил.
- Разговор такой. У тебя противопоказания к прививкам. Так? Следовательно, за границу летать не можешь. Мне жаль, но перспективы роста в нашем полку не будет. Предлагаю решить эту проблему самому. Если желаешь, можно перевестись в другой полк. Могу помочь, но решай сам.
Уходить от проблем не солидно. Лучше ее попытаться решить. Попробую.
С медицинской книжкой я выехал, на второй день после разговора, в Вологду. В областной больнице записался на прием к аллергологу. Молодая женщина, со значком почетного члена комсомола, внимательно прочитала все записи.
- В чем, собственно проблема? Поинтересовалась она.
- Понимаете. После сывороточной болезни, наши врачи отказываются делать мне прививки. А без них…, как бы Вам сказать, меня не допускают до некоторых полетов. Вы напишите, что их можно делать, и все.
- А Вы кем работаете?
- Военный штурман, а что?
- А вот что. Я не учу Вас рассчитывать там курсы. И Вы, пожалуйста, не учите меня, что писать.
- Хорошо, хорошо. Пишите все, что считаете нужным. Я заранее говорю спасибо.
Врач взяла мою книжку и четким, не медицинским, почерком вписала: «К прививкам противопоказаний нет. Рекомендую все прививки выполнять в стационаре, под наблюдением врача». Поставив свою подпись и печать, протянула книжку мне.
- До свидание.
Я понял, что был прав, отказавшись от услуг госпиталя.
В части врач полка удивил меня еще больше.
- Знаете, Ибрагимов? Вчера пришла телеграмма с разрешением летать за границу без прививок, тем, у кого есть противопоказания. Я уже доложил на «Север», и в штаб.
Кстати там вас ищут.
В штабе действительно меня уже искали.
- Ибрагимов. Где Вас носит? Вам сутки на подготовку. Ваш экипаж в составе группы командира полка Меленного. Вылет в Оленью завтра. Контроль готовности там. Контролирующие из Москвы. Получив и подготовив карты для полета в Африку, поздно вечером добрался до дома.
Суета в доме закончилась еще позднее. Когда чемодан был собран, Ирина положила сверху пакет с лекарствами.
- Вот это от живота, это от температуры, это от аллергии. На них все написано.
- Давай, давай, инструктируй. Не пить, не гулять.
- Для этого у вас замполиты есть. Я скажу только - не пей сырой воды. Все.
Дети давно спали, бабушка уткнулась в экран телевизора. Мы сидели на кухне, и пили остывший чай.
- Ты сам- то как? Справишься?
- Да не беспокойся, со мною будет инструктор, он и даст разрешение на допуск к полетам там.
- А кто инструктор?
- Герман В. С. ты его знаешь, наш штурман эскадрильи, усатый такой.
Это тот, которого Дешин в Николаев не брал, а потом ты там забыл… кое-что.
Да ладно уж вспоминать, говорила же твоя подруга-это лучше, чем привезти лишнее.
- Ладно, забыла. А ты ключ от квартиры не забудь.
О ключе. Когда-то я заметил, что если не возьму ключи, то непременно сядем на запасной аэродром. А если ключи беру, то всегда возвращаемся на свой. Я и рассказал о совпадениях жене. С тех пор она всегда мне напоминала об этом.
Еще одна проблема стала важной. Я как- то не обращал внимания на гражданскую одежду. Есть в чем ходить и хорошо. Костюм, который мама купила на мое выходное пособие при поступлении в училище, немного поизносился. Но был еще впору. В командировки за границу надо было брать не только летную форму. Со спортивной одеждой проблем не было. Мы с Ириной перебрали весь нехитрый гардероб и остановились на оранжевой футболке и летними брюками. Туфли с «вентиляцией» тоже подошли. Ласты и маску я брать не стал. Неизвестно можно ли «там» плавать. Огромный пакет с запасными полетными картами уместился на дне чемодана. Кажется все.
Нет не все.
- Ирина. Я совсем забыл. Дров для титана я не приготовил. И уже не успею. Я же не думал, что так неожиданно «загремлю» в командировку.
- Не беспокойся. Как нибудь выкручусь. Ты помнишь, куда относил все старые ботинки?
- Они все в гараже, под полкой с инструментами. А что?
- Вот их и буду топить. Тома говорит, что с пары ботинок титан кипит. Да мало ли чего можно сжечь. Ящики у магазина валяются. Прилетишь, потом заготовим вместе дрова. Зима большая.
- Тогда терпимо. Спасибо, что успокоила. Вы себя берегите, вон какой холод и поменьше по лесу с Тамарой «шастайте» на лыжах. Болеть нельзя. Уколы некому делать.
Про уколы я напомнил не зря. Всего месяц назад жену направляли в госпиталь с воспалением легких. Через три дня она приехала. Я еще удивился.
-Ты, что так быстро выздоровела?
- Нет конечно. Лечение расписано на две недели. У меня все антибиотики с собой.
- А кто уколы будет делать?
- Ты конечно.
- Я?!
- Не беспокойся, я научу. Ничего сложного нет. Разводить лекарства я буду сама.
- Подожди. Я не сомневаюсь, что научусь. Мне бы только с духом собраться. То есть решиться. Подожди минуту… . Ну все, я готов, давай шприц.
- Подожди. Теперь я боюсь. У тебя такое выражение лица… зверское.
- Давай пока решимость моя не улетучилась. Куда колоть?
Через несколько дней я уже спокойно мог выполнять все процедуры. Жена хвалила, говоря, что у меня «рука легкая». Так и лечились до полного выздоровления.
Предыдущая часть:
Продолжение: