В больнице, да уже и дома, Михаил часто думал: лучше бы…Чем вот так: больше никогда не спустишься в шахту, не увидишь привычного мира, освещённого шахтёрскими лампами… и проходческий комбайн – не машина, а большущее, невероятно красивое существо, покладистое, понимающее твой взгляд и твоё сердце, – теперь будет только сниться… Михаил тоже умел определять не только состояние двигателя – сердца комбайна, а и его настроение, казалось, понимал. Как-то ещё с самой первой Мишкиной смены старательное и деловитое рычание этого красивого и сильного существа придало молодому горному мастеру спокойной уверенности, и потом эта уверенность уже никуда не уходила, а с каждым спуском в шахту становилась крепче и счастливее.
Случается, что после взрыва, пожара, обрушения кровли на-гора поднимают израненных шахтёров… иногда – уже с остановившимися сердцами… Вот об этом и думал Мишка Перелыгин: лучше бы… Что ж, – потом и без отцов вырастают шахтёрские ребята, сыновья и дочки… Жена, может, найдёт крепкое и надёжное плечо, – чтоб не одной век доживать, особенно, – когда впереди ещё долгий путь, и ребята малые… Шахтёрскую жену никто в посёлке за это не судил: понимали, – если и полюбит другого, то Саньку своего или Павлуху всё равно будет помнить, и ребятам о бате расскажет, чтоб знали, каким он был… И уважали поселковые того, кто брал вдову с малыми ребятами, как своих, растил детей погибшего шахтёра.
А тут – вроде бы и есть он, Мишка Перелыгин… И сердце стучит, и за окном глаза находят старый террикон, и запах сухого донника различаешь в пресной свежести угля, и слышишь, как перезваниваются струйки талого снега… А Танюша твоя – с другим… И Ромку увезла, и сказала, что ему, Ромке, к Славику надо привыкать. Когда в больнице Михаил пришёл в себя, когда впервые понял, что не может подняться,– не за себя испугался, за Танюшу: как она с ним, таким вот… будет теперь жить… Лучше бы…
Таню не осуждал. Но после нескольких стаканов дедовой самогонки захлёстывала обида, – за неё, Танюшу: разве кто-нибудь, кроме него, будет её так любить и беречь, так ласкать, на руках кружить… За себя, – что теперь делать со своей осторожной и бережной силой, если надо целовать… губами и ладонями ласкать Танюшу до её тихих и сладких стонов, а потом не сдерживать глубокие толчки в её нежности…
И от обиды этой хотелось разбить что-то вдрызг…Кум, Алёха, хоть и сам в дымину пьяный, в такие моменты как-то непостижимо угадывал Мишкино желание… и успевал перехватить его руку с опустевшей бутылкой, что уже чуть было не полетела в окно… или в зеркало, или в стеклянную дверцу тумбочки. Мишка задыхался. Хрипел:
- А смысл, Алёха?..
А сейчас Михаил проснулся, – потому что во сне показалось, что он слышит Ромкино дыхание. А сын и правда сидел рядом, – Мишка даже несколько раз закрыл и снова открыл глаза, хотел убедиться, что уже не спит. А Ромка поспешно вытер таким родным кулачком слёзы, прерывисто, сквозь затаённые всхлипы, и всё равно – так твёрдо сказал:
- Бать, я теперь с тобой жить буду. Я больше не уеду.
И Ромкины слова ответили на все земные и неземные вопросы о смысле… Михаил прижимал к себе сына, гладил его вздрагивающие плечики, целовал светлую головку, шептал:
- Маленький мой, родной… крошечка моя, сыночек, Ромашка, Ромашечка… Маленький мой…
Ромка удивлённо притих: батя никогда не говорил таких слов, наоборот, всегда убеждал, что они с Ромкой взрослые и сильные мужики… И Ромке нравилось, что они с батей сильные мужики, но сейчас почему-то так хотелось, чтобы батя называл его вот так: мой маленький… крошечка моя родная…
В комнату заглянула Анюта. Всплеснула руками, заплакала… Батя понял, нахмурился. За сигаретой потянулся:
- Завтра. Сегодня он здесь побудет. Завтра Алёха с первой вернётся, тогда отвезёт его. А сегодня… – Михаил взглянул на Ромку: – Ты мамин новый номер помнишь?.. Я сам позвоню ей.
Татьяна ответила. Что-то гневно и возмущённо кричала. Мишка не стал ждать, когда этот крик умолкнет, просто сказал:
- Всё хорошо. Дома Ромка, со мной. Завтра к вечеру кум привезёт его к тебе.
Потом сметелили с Ромкой по целой тарелке Анютиного борща. Анюта снова тайком вытирала слёзы: после больницы Михаил впервые не отказался поесть.
А Ромка рассказывал, рассказывал… Как ехал в автобусе в Малоизбенку, как собирался к отцу ещё на осенних каникулах, а потом – на зимних… Анюта постлала Ромке в его комнате, но он так и не ушёл от бати, улёгся рядом, засыпал, потом просыпался и снова рассказывал: про двойки, что каждый день получает, – хоть и знает, а отвечать не хочет, чтобы им, Славику с матерью, не носить пятёрки из школы… Про то, как убегает с уроков на берег Айдара, как поздно возвращается в бабушкин дом – Михаил заметил, как упорно Ромка избегает простого слова «домой», вместо него так и говорит: в бабушкин дом…
А Михаил и глаз не сомкнул в эту ночь. Слушал Ромкины рассказы, а когда мальчишка засыпал, – приподнимался на локте, вглядывался в родные бровки и лобик, осторожно касался их губами… Утром Ромка снова твёрдо и решительно сказал:
- Бать, я с тобой буду жить. Я буду помогать тебе подниматься, буду помогать тебе ходить, – я ж сильный, бать.
Сжать сердце в кулак у Мишки получилось:
- Нет, Ромка. Давай так: вечером крёстный отвезёт тебя к… ну, в общем, ты к бабушке и маме вернёшься. А скоро лето. А до лета я, Ромка, обязательно поднимусь. И заберу тебя домой. А ты там пока – чтоб без двоек. И с уроков чтоб не убегал.
Батю Ромка слушался всегда, – наверное, с той минуты, когда отец впервые взял его на руки. Это дяде Славе кажется, что Ромка непослушный и к дисциплине не привык… Поэтому сейчас Ромка вздохнул и согласился:
- Ладно, бать. До лета подожду. И двоек не будет.
А потом Тимка прибежал. И снова Анюта радовалась, что Михаил пообедал вместе с мальчишками. А Тимка обрадовался, что летом Ромка приедет. Когда пришёл Ромкин крёстный и надо было уезжать, мальчишки переглянулись, и Тимка серьёзно спросил:
- Дядь Миш! А можно, я к Вам буду приходить?
Михаил кивнул, сжал Тимкину ладошку.
… Когда крёстный уехал, бабушка с матерью стали кричать, перебивали друг друга, руками размахивали… А дядя Слава процедил сквозь зубы:
- Щенок… Неблагодарный.
Ромка ушёл в комнату. Отыскал в учебнике по русскому языку маленький календарик, подсчитал, сколько дней осталось до лета… Подумал и зачеркнул сегодняшний день: он всё равно уже прошёл, раз крёстный уехал домой, в Малоизбенку.
Почему-то чем больше пятёрок появлялось в Ромкином дневнике, тем суровее становились дяди Славины окрики. Однажды дядя Слава небрежно кивнул маме на Ромку:
- Заметила? Вот что значит – мужское воспитание! Стоило мне взяться за твоего мальчишку! Видишь?
Ромка, как всегда, взглянул на дядю Славу исподлобья:
- Я отцу обещал, что двоек не будет.
Мама с испугом перевела взгляд с Ромки на дядю Славу, согласно закивала головой:
- Конечно, Славик. Мальчику строгость нужна… Я тоже заметила, что у Романа дела с учёбой наладились. – Заискивающе улыбнулась: – Ты прямо педагог!
Ромке казалось, что теперь дядя Слава злится из-за его пятёрок… Впрочем, Ромкины оценки скоро перестали интересовать дядю Славу. Как-то он приподнял за шнурок старую Ромкину кроссовку:
- Ты в них землю пахал?.. Во что новую обувь превратил! Мне на твои кроссовки работать?
Кроссовки отец покупал, когда Ромка только в четвёртый класс перешёл. Они уже давно маловаты были, и Ромка их почти не надевал. А новые кроссовки мать купила, Ромка точно знал, после того, как его привёз крёстный и передал матери деньги, – от отца… Тогда же они с матерью купили Ромке новую ветровку. Дядя Слава целый вечер объяснял матери, как она неэкономно и неразумно тратит деньги:
- Ты не забывай, что я не только на твоего сына работаю.
Ещё летом бабушка уверяла маму, что к зиме дядя Слава достроит новый дом – ну, тот, который самый большой и красивый в посёлке. Ромка как-то видел этот дом, – одноклассник, Данька Ефимов, показал:
-Твой отец строит-строит… Да никак не построит.
Ромка измерил Даньку презрительным взглядом:
- Никакой он мне не отец. Мой отец дома, в Малоизбенке. И дом наш отец давно построил. И летом я домой уеду, к отцу.
Данька пожал плечами:
- Дядя Слава сам говорил моему бате, что к нему жена с сыном приехали, и теперь ему стройматериалы дешевле продадут, потому что у него скоро двое детей будет.
Про двоих детей Ромка не понял, просто отмахнулся от Данькиных слов. Усмехнулся: уже и зима прошла, а дяди Славин дом так и стоял, – одни неоштукатуренные стены, без крыши…
А потом Ромка заметил, что мама теперь как-то по-другому выглядит. Уже давно перестала делать причёску. И вместо коротких, красивых платьев каждый день надевает одно, – почему-то широкое такое… Однажды услышал, как бабушка сказала матери:
- Родится малыш, – перейдёте в спальню, там вам удобнее будет. Роман большой уже, и в кухне поспит.
Малыш?.. Ромка вспомнил: вот где он видел такое платье, что теперь носила мама!.. Они тогда во втором классе учились, и за Дашей Стёжкиной приходила её мама – в очень похожем, таком же широком, платье. А потом у Дашки родилась сестра. Значит, и у мамы с дядей Славой теперь будет ребёнок… А когда отец поднимал маму на руки, кружил её по двору и уговаривал, чтобы мама ещё ребёночка родила, маленькую девочку, потому что хорошо, если мальчишка – старший брат, и у него есть сестра, мама отвечала, что ей и одного ребёнка хватает, и она не собирается фигуру терять и не спать по ночам.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15 Часть 16
Часть 17 Часть 18 Часть 19 Часть 20 Часть 21
Навигация по каналу «Полевые цветы»