«– Боги, боги, – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, – какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, – тут лицо из надменного превращается в умоляющее, – ведь её не было! Молю тебя, скажи, не было?»
Наверное, не случайно «Мастера и Маргариту» называют «закатным», «итоговым» романом: в нём сплелись многие мотивы творчества автора, и, в частности, этот: желание изменить то, что уже совершилось.
У Булгакова он встречается во многих произведениях: от трагичнейшей «Красной короны» до комического «Полоумного Журдена»: «Философией, что ли, заняться? Замечательный человек этот Панкрассс... утешительный человек... и философия - великая вещь... А в самом деле, может быть, никакого скандала за обедом и не было, а мне только показалось... надо будет себе это внушить. Не было скандала, и шабаш. Не было скандала. Не было скандала... Нет, был скандал. Не веселит меня философия...»
Но наивысшего накала достигнет мотив как раз в терзаниях Пилата. Стремление уйти от случившегося даёт ощущение счастья во сне: «Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того всё сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шёл бродячий философ… Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шёл рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было!»
Однако – «Всё это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона… Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была».
Одна из глав романа названа «Как прокуратор пытался спасти Иуду». В названии её скрыта ирония - все читавшие роман прекрасно понимают, что Пилат не только фактически отдаёт приказ расправиться с Иудой, но и диктует, как это сделать: «Я получил сегодня сведения о том, что его зарежут сегодня ночью… Сведения же заключаются в том, что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущённый чудовищным предательством этого менялы, сговаривается со своими сообщниками убить его сегодня ночью, а деньги, полученные за предательство, подбросить первосвященнику с запиской: “Возвращаю проклятые деньги!”» Точно так же немного позднее, высказав предположение, «не покончил ли он сам с собой», и сказав: «Я готов спорить, что через самое короткое время слухи об этом поползут по всему городу», - по существу, прекратит разговоры о поисках убийц. Да и распоряжение отдаст соответствующее: «Взыщите с сыщиков, потерявших Иуду. Но и тут, предупреждаю вас, я не хотел бы, чтобы взыскание было хоть сколько-нибудь строгим. В конце концов, мы сделали всё для того, чтобы позаботиться об этом негодяе!»
И, как финал этих распоряжений, - разговор с Левием Матвеем:
«– Это тебе сделать не удастся, ты себя не беспокой. Иуду этой ночью уже зарезали.
Левий отпрыгнул от стола, дико озираясь, и выкрикнул:
– Кто это сделал?
– Не будь ревнив, – оскалясь, ответил Пилат и потёр руки, – я боюсь, что были поклонники у него и кроме тебя.
– Кто это сделал? – шёпотом повторил Левий.
Пилат ответил ему:
– Это сделал я.
Левий открыл рот, дико поглядел на прокуратора, а тот сказал:
– Этого, конечно, маловато, сделанного, но всё-таки это сделал я».
Прокуратор будет иметь полное право заявить так.
Но ведь Иешуа он действительно пытался спасти! Их первая (и единственная – в реальной жизни) встреча поворачивается неожиданно для прокуратора: сначала он поражён обращением «добрый человек» и приказывает Марку Крысобою «объяснить», как разговаривать, но затем…
Поражённый странными речами арестованного, рассказывающего, как «сборщик податей… бросил деньги на дорогу», прокуратор, понимающий, что «проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: “Повесить его”», вдруг начинает проникаться к нему симпатией.
Секретарь, который должен записывать ход допроса, не верит своим ушам, слыша, как арестант, только что избавивший своего судью от головной боли, смеет давать ему советы, да ещё и с оценкой личности прокуратора: «Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе… Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека».
Секретарь «постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора». Но прокуратор… Он вступает в разговор о «добрых людях», даже по-своему шутливо рассказывая о ранении Крысобоя: «Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги». Ведь он для себя уже всё решил: так как «бродячий философ оказался душевнобольным», «смертный приговор… прокуратор не утверждает», но «удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора».
Сейчас он видит в арестанте врача, умеющего к тому же угадывать мысли собеседника. Однако не выдерживает прокуратор следующего предъявленного арестованному обвинения, самого страшного, - нарушения «Закона об оскорблении величия».
Даже здесь он попытается ещё что-то сделать – дважды намекнёт на возможность изменить показания:
«– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? – Пилат протянул слово “не” несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту». А позже, посоветовав «взвешивать каждое слово», «позволит себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор».
Но не может солгать тот, кого Пилат назовёт «лгуном» и «бродягой». И решение прокуратора вынесено:
«– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твоё место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесёшь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись».
«По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона».
Но ещё раньше автор скажет (а позднее и повторит) о «коротких, бессвязных и необыкновенных» мыслях Пилата, среди которых будет «совсем нелепая» «о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причём бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску»…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Навигатор по всему каналу здесь
Путеводитель по статьям о романе здесь