Центробежная сила новой эпохи, подхватившая страну вместе со всеми её комсомольскими стройками, спешившими куда-то по кривым струнам рельс, трамваями, тощими колхозными коровами, вместе с растерянными пионерами, и, всё сильнее одуревавшими и от происходившего вокруг, бывшими строителями коммунизма, пока ещё медленно, но неумолимо расставляла всё по новым местам, постепенно сводя Торжок с орбиты культурной провинции в далёкий и холодный космос экономического захолустья.
Город же, с остервенением старой девы, цепляющейся за чарующий образ юной прелестницы со своей же пожелтевшей от времени фотокарточки, хватался то за культурное своё возрождение, уповая на народные помыслы, да Пушкинские места, то за промышленный остов «Пожтехники» и «Вагоностроительного завода», в попытке удержать надвигавшийся тлен, откусывавший у него дом за домом, и слизывавший уют обжитого со скверов, тихих слепых улиц окраин и подбиравшийся всё ближе и ближе к центру.
Торжок, словно расстегнутый вдоль молнии Тверцы пуховик, уже не защищал от холодного и промозглого ветра перемен своих многочисленных горожан, съёжившихся в ознобе безвременья и словно застывших в ожидании грядущей участи, как и большинство всех жителей, великой, но пошедшей под откос страны, находившихся на излёте девяносто третьего в пыли обломков рухнувшей эпохи.
Геля знала Торжок другим. Она родилась в пятьдесят втором и во времена её детства это был утопавший в провинциальной зелени, солнечный и гостеприимный город, который жил понятной, казавшейся ей порой однообразно мягкой и скучной, жизнью советской плакатной пасторали.
Она помнила приятный, плотный запах свежего хлеба из открытого фургона, что привозил каждое утро румяную выпечку в булочную на первом этаже дома через дорогу. Помнила старую одноглазую дворовую собаку Герду, помнила большую, похожую на сдобную булку, соседку тётю Лиду – целый сундук детских пронзительно ярких воспоминаний, бережно хранимый где-то в подполе души, порой, в минуты особого, какого-то щемящего отчаяния, открывался, и Геля принималась развешивать их, словно игрушки на ёлку, каждое на своё место. «Вот тут, на Дровяной площади, по-моему, тогда мы ее называли ещё по старинке, в мае шестьдесят третьего, было моё первое свидание» - чеканя шаги по утреннему, ощетинившемуся изморозью асфальту, Геля достала из своего сундука очень яркую историю майского вечера, когда Миша Грибнин, учившийся, как и она, в школе Вильямса, но на год старше и перешедший туда с восьмилетки, что на Степана Разина, сильно нервничая и оттого заикаясь, пригласил её погулять после демонстрации, и впервые в своей и в её жизни, подарил ей цветы. Это были васильки, букетик которых, бережно разобранный на соцветия и равномерно распределенный по всем томам Вилиса Лациса, наверное, так и хранился в квартире матери Гели, красивой, статной женщины, заточенной в плену матриархальных устоев, рабочих будней начальника отдела в институте льна и, как казалось Геле органической невозможности называть её иначе, как Ангелина.
Ангелина Георгиевна Нелюбина. Ну а что – звучит.
Немного подняв уголки губ кверху, в лёгком намёке на улыбку, Геля, словно булавкой, приколола тот вечер на тусклую обветшалую стену Успенской церкви, всегда напоминавшую ей замусоленную буханку формового хлеба, приманкой для атеистов оставленную в петле улицы Володарского, ещё более сиротливую и унылую в это хмурое утро двенадцатого октября.
Геля спешила. До отправления поезда оставалось чуть более часа, а она должна была ещё как-то успеть передать сыну вязанные носки – две пары, да три пары трусов, продукты в дорогу и, обязательно, варежки. Ещё Данечка просил захватить кассеты с его стола, что Геля и сделала, взяв с собой, на всякий случай, ещё и двухкассетник Sharp, купленный на присланные ушедшим из семьи и убывшим на ПМЖ в Израиль ещё в 1976 году отцом Дани деньги, что он отправил к восемнадцатилетнию когда-то позорно оставленного им сына.
Ноги, словно, не несли Гелю в совсем недавно открывшийся пункт Western Union. Не было у неё ни малейшего желания получать перевод от без зазрения совести бросившего её когда-то близкого человека. Но ей очень хотелось, чтобы на совершеннолетие у Данечки был очень хороший, дорогой подарок.
Что она может купить ему на свою-то копеечную зарплату старшего научного сотрудника всё в том же Институте льна? - на те деньги, что ей там платили, можно было, разве что, жить на хлебе и воде, да и то, если бы платили вовремя. Но, задержки были регулярными, слипшись в итоге в одну большую, почти годовую задолженность, которой, всё равно, навряд ли бы хватило на красивый, духкассетный, с эквалайзером и автореверсом магнитофон.
Ощутимым подспорьем оставалась дача – большущий, в двенадцать соток участок, добавлявший в скудный продовольственный рацион витамины и хоть-какие-то денежки в ещё более скудный семейный бюджет.
Геля, с присущей ей рассудительностью, всё же решила, что уж если ей самой от Данечкиного отца ничего не нужно, то сын в этой ситуации был не причём. Да и кого она в итоге накажет, если откажется от перевода? Это ведь абсолютно точно, что «игра на совесть» потерпела бы неудачу, ведь будь она у людей, совесть эта, не уехал бы тогда, в семьдесят шестом, казавшийся таким «в доску» русским, тайный семит Олег Аркадьевич Конев, выискавший-таки, что бабка его в девичестве, носила фамилию Фельдтштейн, воспылавший непреодолимой тягой припасть к корням, и, таки, нашедший землю свою обетованную в небольшом посёлке у моря с каким-то фантастическим, как из другого мира, названием Кирьят-Ям, что под Хайфой.
Гелина начальница по Институту льна, Вера Викторовна Нелюбина, по совместительству, её мать и ответственный квартиросъемщик добротной трёхкомнатной квартиры в Центре на правом берегу Тверцы, где и проживали Геля с сыном после развода, любила говаривать, что ничего путного, кроме красивых, умных серых глаз, Даньке от отца не досталось. Не нравилось ей в несостоявшемся зяте ровным счётом ничего, и даже имя его – Олег, подвергалось высмеиванию колкой на язык Верой Викторовной, хвалившей, каждый раз непременно при внуке, небеса за то, что дочь её бестолковая родила от своего сбежавшего мужа, его, Данькиного, стало быть, папашки, именно сына, заканчивая свой странный молебен всегда одинаково – распеванием, переделанной в честь горячо нелюбимого бывшего зятя, футбольной кричалки: «Оле-оле-оле-оле! Оле-говна»!
Ветер задувавший под пальто, дул в спину спешившей Геле, помогая от души, с остервенением, рискуя свалить свою подопечную с ног.
«Это же я всё, дура бестолковая, виновата. Это из-за меня же он сейчас уезжает - с наворачивающимися на глаза слезами, и шевеля немыми губами, словно соль в рану, втирала Геля в своё сознание, огнём обжигающее объяснение причины сложившейся ситуации. - Это из-за меня Данечка не стал поступать в институт, пока не отслужит. Что-бы как мужик был, а не как его отец. Это, ведь, чтобы мне доказать, что он не походит на него нисколько».
Погруженная в мысли, не заметив, как перешла мост и как дойдя по Дзержинского до Студенческой, свернув на право, Геля практически дошагала до вокзала, чтобы среди десятков одинаковых, в серых шинелях и ушанках с кокардами призывников, отыскать сына, передать ему вещи в дорогу, обнять его, попросить прощения, расцеловать такие любимые и ранящие её глаза.
#торжок #90-е #90-егода #сказкадлявзрослых #сказака #пермь #проза #современнаяпроза #современнаялитература