В 1967 году на студии "Беларусьфильм" снимали очередную кинокартину о партизанах. Правда, получалась она несколько выбивающейся из стандартов того времени, что очень не нравилось кинематографическому начальству. Режиссёром картины был Виктор Тимофеевич Туров, уже известный зрителям своими картинами "Через кладбище" и "Я родом из детства". Обе работы отличались негромкой, непафосной интонацией, вниманием к личным переживаниям людей, оказавшихся в горниле войны. Не стал исключением и новый фильм. Виктор Туров, тяготеющий к крепкой литературной основе, и в этот раз выбрал для экранизации прекрасный роман белорусского писателя А. Адамовича. Более того, и сценарий написать было предложено автору книги. И вот эти два человека, прошедшие войну детьми - один в оккупации и концлагере , второй в подполье и партизанском отряде, хотели показать войну глазами ребёнка, подростка, вынужденного стать воином. Опять же без пафоса и громких слов о героизме народа, а через внутренние переживания героев - мальчишек, ввязывающихся в рискованные авантюры и взрослеющих не по годам, матерей, каждый день рискующих жизнью своей и своих детей ради помощи другим, вчерашних рабочих, учителей, врачей, делающих свой нелёгкий выбор между долгом и безопасностью, решимостью и трусостью, честью и предательством. Словом, через мысли, чувства и поступки обычных людей, к которым война пришла неожиданно быстро и неотвратимо. Не вина режиссёра и сценариста, что не всё получилось так, как хотелось.
Песни для фильма режиссёр предложил написать Владимиру Высоцкому. Они уже работали до этого вместе: в картине В. Турова "Я родом из детства" Высоцкий и сам пел свои песни, и играл одного из героев, и писал песни для других исполнителей. Для картины "Война под крышами" Владимир предложил три песни, но одна из них в окончательный вариант фильма не вошла. 14 августа 1967 г. директору киностудии "Беларусьфильм" была подана служебная записка о том, что тексты песен готовы и утверждены, посему с автором пора рассчитаться. В приложении к монтажному листу фильма, утверждённому 16.01.1968, напечатаны следующие тексты: "Аисты" (без начала), "У нас вчера с позавчера" (без начала) и два куплета из "Песни о новом времени" - будете смеяться, но тоже без начала. Зачем их так секвестировали, судить не берусь. Надеюсь, хотя бы гонорар автору выплатили не усечённый.
Текст "Аистов" начинается со странной строчки "Колос цвет янтаря, успеем ли". На слух машинистка печатала, что ли? "Что ж там цветом янтарь светится", не знаете? И каким цветом янтарь светится, да и откуда он в поле взялся, история умалчивает. Но знающие люди говорят, что это обычное явление в подобных изданиях. Главное, что в фильме окажется, а не на листе.
Песня "Аисты" идёт в прологе, на начальных титрах, а эпилог - финальные кадры массового исхода жителей "в партизаны" - сопровождается "Песней о новом времени". И мне представляется, что писал их Владимир Высоцкий, основываясь не на сценарии, а на романе. В случае с "Аистами" ("Небо этого дня ясное...") косвенным доказательством служат воспоминания А. Адамовича:
„Передо мной сразу вставал Глушанский лес, тысячекувшинное эхо... Но как то же самое расслышал Володя Высоцкий, такой весь из города! Как он сумел передать? Он вернулся из Москвы, куда я давал ему своё первое издание блекло-зелёной «Войны под крышами», с песней, со своими «Аистами». Тут же спел, держа на весу свою приручённо-простецкую гитару. А я услышал не просто лес и клёкот аистов, а наш Глушанский, с протянутой сквозь него струной асфальтки, с басисто-густыми еловыми лощинами, впадинами переходящими в болото, звонкими медными сосново-берёзовыми пригорками, задумчивыми орешниками. Условно белорусские аисты, привычно военные вороны... Всё было бы излишне песенно-традиционно, когда бы не звучало надо всем его то самое тысячекувшинное эхо”. (Адамович А. "Vixi")
Но чему удивляется автор, ведь только что сам подтвердил, что давал Высоцкому книгу. А там буквально с первых страниц:
В лесу хорошо. Особенно любит Толя, когда набегает короткий и щедрый августовский дождь. Вздрогнут вдруг вершины, точно они первые увидели что-то вдали. Старые ели сразу нахмурятся, как-то приспустят тяжелые лапы. У них шапки-шлемы, им за ворот не нальет. Береза, та иначе встречает дождь: зашумит вся и давай закидывать голову-вершину, пьяно раскачиваться. Любо видеть буйную радость березы, усевшись под смирной, домовитой елью, где так сухо, что повернешься – обязательно сучок треснет. По иглам скатываются тяжелые светлые капли и оставляют за собой прозрачный гребенек. Проведешь по холодной цепочке капелек губами – горьковатый вкус хвои.
Но вот дождевые потоки начинают пробивать хвойный шалаш. Натягиваешь на голову немецкую накидку. По бумаге звучно ударило. Раз и еще раз. Снизу сквозь провощенную бумагу видишь, как упруго отскакивают от тебя водяные шарики, оставляя значки. Капель все больше, ты уже начинаешь звучать, как барабан. Просто невозможно не выскочить на открытое место. На тебя льет, ты уже – целый оркестр. Что-то заставляет человека горланить, подбрасывать ноги как можно выше. А коротыш Минька грибом сидит под елкой и беззвучно смеется, морща свой «пилсудский» нос.
Тем временем коровы обязательно забредут в чащу. Хлюпаешь раскисшими ботинками по теплым травянистым лужам и, не видя еще коров, орешь на весь лес:
– Ку-уды!
В таком лесу и про немцев забудешь. ("Война под крышами")
Как же поэт мог не почувствовать это очарование и детский восторг!
Но нельзя без чудес — аукает
Довоенными лес звуками.
Но и там же прочитано горькое:
"...Тишина опускается с блеклого неба вместе с молочным предутренним светом луны, и в хлебных полях – прислушивающаяся тишина. И лишь там, где шоссе, стоит плотная стена грохота и рёва. Эта стена высоко поднимается напротив деревни, а по краям круто спадает: далёкое приглушённое гудение уходит куда-то в сторону Слуцка и в сторону Бобруйска.
Потянуло к людям. На колхозной улице тоже слушают шоссе и тоже говорят почему-то вполголоса.
Заметили бегущего человека. Он то ныряет с головой в белые от лунного света хлеба, то выныривает по грудь, выбрасывая руки в стороны. Время от времени его будто волной сносит (видимо, когда в борозду попадает).
При виде этого барахтающегося, тонущего в белых хлебах человека, за спиной которого воет шоссе, какое-то беспокойство охватило людей. Впервые с тревогой подумалось о том, что́ ревело на «варшавке».
Издали прорвался низкий срывающийся голос:
– Не-е-мцы!
Протяжно, по-бабьи, завыла девочка-подросток и побежала куда-то в огороды.
До самого рассвета сидели в хате. Жалобно дребезжали оконные стекла, неумолимо приходило утро, а с ним вплотную подступало то, что уже свершилось, хотя ещё и не вошло в деревню. В который уже раз Порохневич рассказывает:
– Подхожу. Что такое? Движутся с запада. Танки, а меж них мотоциклеты так и вьются. Я и сел, да назад, назад. А по житу бежит женщина, кругом ни души, а она кричит: немцы!
Человек этот не помнит, что и он так же бежал и кричал."
Небо этого дня
ясное,
Но теперь в нём броня
лязгает.
А по нашей земле
гул стоит,
И деревья в смоле —
грустно им.
Дым и пепел встают,
как кресты.
Гнёзд по крышам не вьют
аисты.
Колос — в цвет янтаря:
успеем ли?
Нет! Выходит, мы зря
сеяли.
Что ж там цветом в янтарь
светится?
Это в поле пожар
мечется.
Разбрелись все от бед
в стороны.
Певчих птиц больше нет —
во́роны!
Умение слушать, чуткость к настроению и интонации рассказчика и поразительное умение передать всё это в стихах - отличительная особенность поэта Владимира Высоцкого.
Лес шумит, как всегда,
кронами,
А земля и вода —
стонами.
Но нельзя без чудес —
аукает
Довоенными лес
звуками.
Побрели все от бед
на восток,
Певчих птиц больше нет,
нет аистов.
Воздух звуки хранит
разные,
Но теперь в нём гремит,
лязгает.
Даже цокот копыт —
топотом,
Если кто закричит —
шёпотом.
Побрели все от бед
на восток,
И над крышами нет
аистов...
С записью песен для дилогии происходило немало странного. Сколько раз их записывали, перезаписывали, кто пел и зачем - история запутанная, в которой способны разобраться лишь специалисты в области фонограмм. А у меня даже нет уверенности в том, что тот фильм, что мы можем посмотреть сейчас, совпадает с той версией фильма, которую видели зрители в 1971 г.
В фильме звучит версия, записанная с инструментальным ансамблем «Тоника» под управлением Бориса Фёдорова. Запись состоялась то ли в 1969, то ли в 1970 году. Было записано два варианта песни - один с инструментальным проигрышем перед финальным куплетом, второй - без него. Обе версии содержат весь текст без купюр. В фильм попал второй вариант, но куда-то делся второй куплет - многострадальный "Колос в цвет янтаря, успеем ли..."
В приложении к монтажному листу , датированному декабрём 1970 г., первая песня выглядит именно так, как звучит в фильме:
К сожалению, песня "Небо этого дня ясное..." не вышла за рамки кино. Всего известно 10 фонограмм, включая 2 записи с ансамблем Фёдорова для фильма. Первая домашняя фонограмма датируется сентябрём 1967 г., потом было единственное публичное исполнение в ленинградском клубе "Восток" (03.10.1967), несколько домашних записей в течение 1967-68 г.г. и всё. В середине января 1977 г. в парижской студии «Résonances» она была записана с гитарами К. Пави и К. Казански для будущей пластинки фирмы «Le Chant Du Monde».
Впрочем, советскому слушателю песня всё же стала известна, ведь в 1974 году "Мелодия" выпустила её вместе с тремя другими военными песнями на маленькой пластинке.
И деревья в пыли —
к осени.
Те, что песни могли, —
бросили.
И любовь не для нас.
Верно ведь,
Что нужнее сейчас
ненависть?
Почему-то в строчках про любовь и ненависть в публикациях начисто игнорируется авторская пунктуация. А ведь он не утверждал. Он спрашивал:
Верно ведь, что нужнее сейчас ненависть?
Хотя и в романе, и в фильме есть место для ненависти, но есть место и для песен, и для сострадания, и для любви. Прежде всего - материнской любви. Недаром же эпиграфом романа и фильма идут слова: "У войны не женское лицо. Но ничто на этой войне не запомнилось больше, резче, страшнее и прекраснее, чем лица наших матерей."
"– Виктор, а какие они, партизаны?
– Какие? Ты же каждый день видишь Анну Михайловну, свою маму.
– Я про настоящих.
– Про настоя-ящих! Шли мы как-то ночью в деревню. Подумалось: кончится война, живые останутся жить. И будут рассуждать о мере пережитого и сделанного. А по-моему, самое тяжелое в теперешней войне – вот это: мать и дети. – Виктор курит. Лицо его на миг бронзовеет в темноте от глубоких затяжек. – Каково было бы даже солдату, если бы в окоп подсадили еще и детишек его! Таких вот, как Надины девочки. Мина, падающая на его окоп, падает и на них, ползут танки, а снизу на того солдата смотрят дочуркины глаза. Я бы боялся смотреть на этого солдата.
Помолчали.
– Видимо, только мать и способна вынести то, что на нее обрушила эта война".
Конечно, подростку трудно было почувствовать все эти нюансы, но книгу писал уже взрослый человек:
"Мать вставала, подходила к сыновьям, намереваясь разбудить их. Садилась на кровать, слушала их ровное, спокойное дыхание. Такая ночь, а они уснули. Взрослыми себя считают, а сами – еще дети. Или у них такая вера в то, что она, мать, знает, как поступить, что предпринять! Вот она их поднимет, скажет: «уходим», и они с радостью соберутся, скажет: «останемся», и они вместе с нею будут ожидать возможной расправы. «Детки мои, знали бы вы, как тяжела мне эта ваша вера!»
Мать знала, что рано или поздно она поведет детей в партизаны. Но когда пришлось решать – сегодня, сейчас, ей стало страшно. Ей вспомнились белеющие на подводах тела партизан, которых привезли тогда к комендатуре. Среди убитых были новички, они и от хат своих не успели отойти: еще на рассвете матери собирали их в партизаны. А что, если и она как раз подставит детей под ту случайность, которую те несчастные новички могли бы и обойти, если бы пошли одним только днем позже. Как только она и сыновья ее оставят поселок, они поменяются ролями. Не она, а дети будут каждый день лицом к лицу с опасностью, на них, таких неосторожных и неопытных, все ляжет. Это придет рано или поздно. Но лучше, если – позже. Хотя и страшно рисковать оставаться после того, как семья стала «партизанской», но тут опасность привычная, и она имеет возможность бороться с нею. А там, в лесу, ей останется только бояться за своих детей… Что делать? Если бы можно было спросить об этом мужа, Ваню. Как давно это было и как далеко это – муж, единственный, кто мог бы принять на себя часть той страшной ответственности, тяжести, которая обрушилась на нее. «Ваня, я знаю, что и тебе там, где ты сейчас, не легко. Но прости меня, я не могу об этом сейчас думать, я так мало думаю о тебе, нет, я помню тебя всякую минуту, но вся я теперь в детях, в наших детях. Нам будет страшно встретиться, если я их не уберегу. Но что мне делать, подскажи, Ваня…»"
Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, —
Значит, скоро и нам — уходить и прощаться без слов...
Но это будет чуть позже.
Варианты, рукописи песни "Аисты"
Адамович А.М. Война под крышами: роман // ЛитЛайф
Спасибо, что прочитали. Если вам понравилась статья, познакомьтесь с другими материалами канала: Каталог статей "Стихии Высоцкого".