Есть живопись художника Висенте Ромеро Редондо, где женщина на фоне неописуемых видов Коста-Брава в стиле неореализма... Смотрю, и меня не покидает дурацкая мысль, что женщина, изображенная на полотне неверна своему мужчине...
Расскажу свою реальную историю.
Мы, мужчины и женщины, – мы с разных планет – при общей ипостаси, мы бы не наслали друг другу столько страстей, не причинили столько боли и страданий. Нам было бы обеспечено согласие, причем полное согласие, ну посуди, только бы с одной планеты… А так, в поисках общего языка, ты просишь правду ночью, и ложь днем. Просишь правду, но стоит сказать ее, – ты обидишься, и мы не уснем, а значит, не проснемся.
С тобой хочется говорить, но не потому, что тема интересна или глубоки наши рассуждения.
Присаживаясь, ты так робко сжимаешь колени, и тут же с ловкостью акробатки на канате, как бельевой прищепкой цепляешь к ним мое пристальное внимание – говори, говори, на любую тему. Только не мучай загадками.
…Глаза и пальцы рук ловят кадр для фотографии заката, но он не статичен, более того, волнуется как цунами. Куда уж там! И летят в тар-та-ра-ры все мои ожидания, …ушла, кричу! Оборачиваясь на зов, ты поворачиваешь только голову. Ты поняла – я не поймал закат, и ты не хочешь видеть меня без заката или закат без меня. У тебя в глазах ночь, она сначала приходит к тебе, потом она спускается на землю. Каким–то шагом деревенского хлыста (по–другому не выходит), я плетусь за тобой, чтобы схватить взглядом движение твоего гибкого тела. На тот момент я еще не знаю, что тебе нужен другой фотограф.
Мы близко, – ты бросаешь укоризненный взгляд, я сокращаю расстояние, чтобы не оказаться неуклюжим, неловким, чтобы не выпасть из контекста... , и упираюсь в твои протянутые руки ладонями вниз, видимо, ты ощущаешь, как вонзаются пальцы в теплые волны воздуха, как просвечивает стихию безукоризненный маникюр и кричащий лилипут-камешек в кольце на безымянном пальце (вот угораздило, ему же не дорасти до бриллианта).
Тебя тревожат мысли (куда ж без них, когда закат не в радость). И вот… Одна за другой, от подушечек женских пальцев плюхают в бездонную память твоего айфона фотографии. Пока ты не скомандуешь им «Стоп!» Остановились, прям смирные лошади в экипаже у заставы.
Ну покажи, покажи. Это «фотки», созданные французом-фотографом, «тем французом», на этапе твоего последнего побега от меня.
Когда женщина несчастна – она улыбается зеркалу, а когда счастлива – фотоаппарату.
…Она сидела под зонтом на старом обтрепанном диване, стоящем посреди комнаты, – такой угрюмой, давно покинутой жителями дома, уснувшего в развалинах. Зонт, полупрозрачный, похожий на половинку мыльного пузыря, собрался выполнить свою рутинную работу – защищать хозяйку от кусков потолочной штукатурки, игривых перьев и стыда за побег к другому мужчине. Бывает, дожди в брошенных домах, откуда ни возьмись, падают на головы неверных женщин, но стыд их не посещает, ни с потолка, ни из распахнутых окон. Внезапные дожди, как им нравиться играть против солнца и стучать по зонтикам женщин, алчущих приключений…
Еще на фотографии я обращаю внимание: свет падает на зонт, и кажется, зонт готов взлететь, птицей из клетки, туда, за окна, туда, к облакам, нет, к тому одинокому облаку, что намеревалось совершить здесь экстремальную посадку, а теперь тает на глазах.
Лицо! Лицо, которому ни зонт, ни внезапные дожди, ни свет, ни облако, ни разбросанные в разные стороны ноги с острыми коленками сейчас не интересны. Лицо под магией объектива фотографа.
–Интересны – не интересны – интересны – не интересны. Какая разница. Мне точно известно, что облаком, нависшим над ней во время съемок, был я. Ио и Облако в метаморфозе Зевса (там, в мифах лихо все получается, превратился Бог в облако, соблазнил Ио и был таков).
–Ну, с облаком ты погорячился, приятель. Все прозаичнее. Мужчина, женщина которого ходит «налево», ревнует ее, и мысленно или в реальности следует за ней, по пятам, по следу, вынюхивая каждую сломанную травинку, наполняет себя энергией мести и разрушения, – Алеко, идущий по следу Земфиры.
Потом она уходила еще раз, и еще. Что поделать, мы выпустили Джина из бутылки, как в легкомысленной американской комедии, кажется «Love Potion # 9» («Любовный напиток № 9»), где достаточно отведать зелье цыганки и вперед, – ты пушкинский Алеко, в кочевьях, песнях у костра, танцах под свист степного суховея, под смех Земфиры.
© Андрей Толкачев