Дело не в том, что воспротивиться сближению Натали с Николаем I Пушкин не имел возможности. Рано или поздно, он уже сознавал, это должно было произойти. Не случайно в его дневнике в один из дней мая всё того же 1834 года в форме ссылки на некий слух появляется строка: «В нём много от прапорщика и немного от Петра Великого». Такое впечатление, словно сравнивает: на кого его могут променять.
Что и говорить, многое в этом «любовном» треугольнике наводит на размышления и заставляет задуматься над целым рядом вопросов. Попробуем перечислить лишь некоторые из тем, что присутствуют в публикациях, касающихся всех сторон треугольника.
Справедливо ли думать, что первая красавица Петербурга медленно, но верно из никому не известной провинциалки превращалась в светскую львицу? Насколько верно говорить, что отношения с государем превращали её в страстную женщину, которой не повезло с мужем-стариком? Можно ли признать за истину, будто холодность Натали не давала Пушкину необходимого удовлетворения, и потому постепенно он возвратился к своей обычной сексуальной практике на стороне? Если интимные отношения Натали с Николаем I признать реальным фактом, вытекает ли из этого, что холодность Натали растаяла в царских объятьях? Или, если согласиться с тем, что она Пушкина могла только терпеть в постели, рожая ему детей, то позволительно ли допустить, что примерно так же она могла терпеть и государя? Была ли красота Натали единственной причиной, по которой он шёл на сближение с женой Пушкина?
Заметьте, все эти вопросы, а их можно продолжить, никак не касаются Дантеса, который в начале 1834 года, как справедливо отметил Н. Петраков, «делал только первые и не очень уклюжие шаги на российской службе. А взаимоотношения по линии «Пушкин — Натали — Николай I» к этому моменту уже имели свою историю».
Надо признать, что «донжуанский список» Николая I вряд ли был короче пушкинского, хоть в варианте двух колонок альбома сестры Екатерины Ушаковой, хоть в цифровом упоминании, даже если остановиться на цифре, упомянутой им в письме княгине В.Ф. Вяземской — «…моя сто тринадцатая любовь…».
Только в дневниках Д. Фикельмон среди бесчисленных увлечений императора фигурируют:
княжна Софья Александровна Урусова
Ужель та самая Софья, которую называли «царицей московских красавиц» и «богиней глупости» и которая в 1827 году не обделяла вниманием Пушкина? На него красота и любезность Урусовой «действовала возбудительно, и он бывал весьма весел, остёр, словоохотлив». Впрочем, можно заметить, пересечения в увлечении одними и теми же женщинами у Пушкина и императора случались не раз.
В 1826 году императрица взяла её к себе фрейлиной. Долли Фикельмон находила двусмысленным положение княжны Урусовой при дворе, так как поведение Софьи Александровны выражало «абсолютное смирение перед императрицей, но было не совсем естественным перед императором, смесь робости, замешательства и интимности».
Многим нашим современникам, для кого реалии того времени — тайна за семью печатями, когда от пушкинского общества не осталось камня на камне, кажутся нравы и отношения, бытующие в придворных кругах, странными и аморальными. Но не надо забывать, что для большинства, кто вращался в этих кругах, они таковыми не выглядели. Уже потому, что нормой было следовать сложившимся устоям, один из которых: при дворе нельзя быть собой, свет требует лицемерия. В том числе и в сфере интимной жизни.
Фаворитки, даже чей век был недолог (царь терял интерес к фавориткам настолько быстро, как и приобретал его), никогда не относились к «женщинам лёгкого поведения». Зачастую это были либо сами знатные и богатые женщины, либо юные представительницы знатных и богатых семейств. Поэтому им не надо было торговать собственным телом для заработка на жизнь. Тем не менее они дарили мужчинам свои ласки и тело так же легко, как и настоящие «ночные бабочки».
Бытует мнение, что женщины, наделённые красотой, практически никогда не отличаются особым умом. Это мнение далеко не всегда применимо к фрейлинам и приближенным к императорскому дому женщинам. В них нередко сочетались божественная красота и острый ум.
Как и следовало ожидать, княжна Софья стала очередной фавориткой Николая I, его сексуальной жертвой, если это можно назвать жертвой, и затем отправлена замуж за князя Радзивилла;
Ольга Александровна Булгакова, дочь московского почт-директора
Незадолго до свадьбы Пушкина её обвенчали с князем А.О. Долгоруковым. Однако ранее всех прелесть Оленьки успел оценить сам государь. Юную красавицу царь приметил на маскараде, когда она приезжала погостить к родным в Петербург. Заметил и произошло то, что тогда одни считали великой честью, другие — бесчестьем. Отец Оленьки, как образцовый подданный, с благоговением воспринял монаршую милость. С гордостью делился с братом в письме, как царь, посетивший Москву в 1831 году, интересовался подробностями жизни и замужества Оленьки и спрашивал: «Помнит ли она маскарад князя Волконского?»
Узнав, что Оленька в положении, царь заботливо следил за состоянием её здоровья. Даже наведался в Москву, подгадав свой приезд ко времени её родов. В день, когда она разрешилась от бремени, прислал нарочного, чтобы узнать о самочувствии матери и ребёнка, и предупредил, что вскоре сам заедет посмотреть на новорожденную малышку. Стал крёстным девочки, которую сам же нарёк Александрой.
Привязанность государя оказалась продолжительной. В пушкинском дневнике 1834 года есть запись о приезде Николая I в Москву, спустя 3 года:
«Царь мало занимался старыми сенаторами, заступившими место екатерининских бригадиров, — они роптали, глядя, как он ухаживал за молодой княгиней Долгоруковой (за дочерью Сашки Булгакова! — говорили ворчуны с негодованием)».
На масленицу 1834 года Пушкин присутствовал на дворцовом балу в Концертном зале и был свидетелем торжества своей московской знакомой, которая получила туда специальное приглашение. Дядя Ольги, петербургский почт-директор К.Я. Булгаков 26 февраля отписал в письме её отцу про эту «милость особенную». Москвичка на балу затмила всех петербургских красавиц, она «танцевала беспрестанно, за ужином сидела возле государя».
Помнится, ещё месяц назад, 26 января 1834 года, мать Пушкина писала дочери — О.С. Павлищевой, что на вечере в доме Бобринских Наталья Николаевна удостоилась чести сидеть за столом рядом с императором. Но стоило появиться блистательной княгине Долгоруковой, как недавняя особа незнатного происхождения стала единственной владычицей царского сердца, что раздражало многих. Зато К.Я. Булгаков 3 марта сообщал брату, что на празднике в доме Волконского за ужином Ольга «опять сидела между государем и великим князем».
Брат царя, великий князь Михаил Павлович, относился к молодой княгине запросто, словно к человеку, близкому их домашнему кругу, и заезжал к ней, когда ему хотелось. К.Я. Булгаков 12 марта за отсутствием других значимых новостей писал брату:
«Великий князь в субботу пил чай у Ольги и изволил пробыть от 8 до 11 часов».
О красавице Оленьке в свете говорили разное. Одни отмечали её энергичность. Другие делали акцент на чудесном голосе альтового тембра. Третьи находили, что она горда и глупа. Четвёртые, наоборот, восхищались тем, какая она изящная и величественная. Пятые считали её женщиной капризной и высокомерной. Сестра Андрея Карамзина Софья высказалась незатейливо: «обольстительница известная».
Далее позволю себе упомянуть несколько имён без подробных комментариев:
Варвара Ивановна Дубенская, фрейлина с шифром, дочь капитана Ивана Алексеевича Дубенского, жена французского дипломата Теодора де Лагрене, в свете известная под прозванием «Птичка» (кажется, с лёгкой руки П.А. Вяземского). Вот только крылышек у неё не наблюдалось. Желающие представить портрет капитанской дочери с фрейлинским вензелем, могут собрать воедино характеристики, относящиеся к ней: задавака, самая неприятная и злая, какую только можно встретить, такая же наглая, что и её муж, и изображающая добродетель;
княгиня Мария Алексеевна Щербатова (урожд. Штерич), младая вдова, красивая, светловолосая с бронзовыми прядями, голубоглазая, тонкочувствительная, не глупая и хорошо образованная;
княжна Любовь Александровна Хилкова, чья скандальная семейная история заставила говорить о себе всё светское общество. Пушкин о ней сделал несколько записей в дневнике 1834 года. Подробный ход событий с версией, благоприятствующей императору, представлен в дневнике московского почт-директора А.Я. Булгакова «Современные происшествия и записки мои». Знакомясь с ней, не следует забывать, что каждый раз, когда Николаю I был необходим альтернативный вариант, переворачивающий с ног на голову то, что происходило в реальности, тут как тут возникала фигура А.Я. Булгакова, который был отменным мастером нужных слухов.
Тут же и замужние дамы — графини Е.М. Завадовская (урожд. Влодек) и Е.М. Бутурлина (урожд. Комбурлей).
К слову, сенатор Михаил Петрович Бутурлин, сыграв роль сводника между императором и женой своего родного брата, писателя Дмитрия Петровича Бутурлина, — известной красавицей Елизаветой Михайловной, сделал незаурядную карьеру;
княгиня Зинаида Юсупова и баронесса Амалия Крюденер;
Лидия Пашкова(урожд. Баранова);
черноокая красавица-армянка, княжна Анна Абамелек (Баратынская);
принцесса Або-Мелик.
Одни были осчастливлены несколько продолжающейся связью. Другие, например, фрейлина Рамзай, дочь финляндского генерал-губернатора, довольствовались «званием» мимолётной любовницы. Как заметил с долей иронии приближенный к царю М.А. Корф:
«Император Николай был вообще очень весёлого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив…»
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования «Как наше сердце своенравно!» Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1 — 61). Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 14. Брак не являлся святыней, верность не рассматривалась как добродетель супругов
Эссе 18. Тютчев: «…Нужна была чудовищная тупость этого злополучного человека»
Эссе 20. Для обоих визит «к девкам» входил в сферу бытового поведения
Эссе 22. Среди живущих в Тригорском царили совсем не монастырские законы