Он был далеко не первым. Если честно — восьмым. О таких говорят, мол, добра не жди, избавляйся сразу, но я не хотела прощаться: это ж моё, совсем моё, почти как рука или нога.
И потом, он ведь не собирался причинять мне боль. То есть не сразу. Так получилось: я уделяла ему слишком мало внимания и не заметила, когда он стал совсем другим. Знаю, вы скажете, мол, жертвы стокгольмского синдрома всегда оправдывают своих мучителей, но это не тот случай, правда-правда. Надо было просто быть к нему чуточку добрее.
Ведь он довольно долго служил мне опорой и заполнял собой пустоту, оставшуюся после седьмого.
Но когда я заметила перемены, было уже поздно. Либо он, либо я — эта мысль не давала ни есть, ни спать, ни думать о чём-то другом. Оставалось единственно верное решение.
И вот — надо мной склоняется чуткий боженька в белом халате, смотрит в глаза, а там не просто паника. Там форменный бардак! Я не готова, но уже отсидела две очереди, а за мной, возможно, те, кому нужнее. Пожалуйста, пусть это будет быстро.
Зажмуриваюсь от слишком яркого света, готовлюсь считать до миллиона... Как всё?
Я даже не почувствовала, как он исчез. А вместе с ним исчез страх потери, и я больше не ждала внезапной боли, не готовилась к прощанию. И это не стало травмой. Совсем. Только облегчение, желание петь и ещё — кофе.
Но чуткий боженька предупредил: первый глоток — не раньше, чем через два часа, есть можно через три, но аккуратно, и лунку не полоскать, тогда зарастёт быстрее.
Он был восьмым — может, поэтому оставил после себя мудрый совет: своё не обязательно держать при себе. Но мне хочется верить, что не поэтому.
Мне хочется верить, что мой восьмой желал мне добра.
Всё-таки он был моим.