Живет на севере один Учитель. Старый и независимый. Такой, что будто бы не в первый раз живет.
Живет в промерзлом доме и отдыхает от дел, сутки напролет сидя в неудобном кресле, глядя в окно и изредка протирая пальцем свои книжки. О нем почти никто не слышал, и ходит к нему всего один Ученик.
Ученик усаживается в другое кресло и дает работы Учителю на прочтение, с нетерпением и страхом следя за вросшим в нестриженную бороду, маленьким, умным лицом Учителя, бегущим привыкшими глазами по листам. Глаза никогда нигде не останавливаются, потому что им ничего не интересно.
– Снова одно и то же, – вот что он говорит ученику.
– Не понравилось? – спрашивает Ученик, сменив от волнения три голоса в короткой фразе.
– Расскажи, как писал, – просит Учитель.
Откуда-то звучит младенец, едут шины, несущие крикливых горожан, неясно шумят электрические провода в доме Учителя, словившие радио, – все мешает Ученику собраться.
– Не знаю. Я просто придумал историю и сел ее написать.
– Все, что ты придумал, можно рассказать в одном предложении. Это не история, это лишь подкладка для нее. Остальное придумано тобой на ходу, ровно за письменным столом. Ты даже не задумывался, куда ведет тебя рука, которой ты будто бы пишешь. Даже не остановился ни разу и не перечитал.
– Перечитал.
– И как? Понравилось?
– Ну да, ведь это же я написал.
– А понравилось бы, если бы не ты?
– Конечно… – волнуется Ученик. – Думаю, что да. Ведь все же я будто для себя писал.
– Это неправда. Для читателя пишется совершенно не так. Так пишется с другой целью. И лишь ученичеством можно это назвать, если вообще как-то можно. Но показывать такие произведения нельзя.
Ученик снял с себя упавший волос Учителя.
– Я никому и не собирался показывать. Может, только друзьям.
– И им не показывай. Их тоже побереги. Сперва напиши-ка еще. И перед тем, как сесть за стол, продумай полное построение всего, что будет в твоем рассказе. Не так, как ты раньше сочинял, когда большинство твоих предложений были случайностью, а последующие за ними предложения вытекали из этой случайности, и заводили тебя совсем не туда, где ты рассчитывал оказаться, и когда оставил ты это в рассказе лишь потому, что вовсе нигде не рассчитывал оказаться, лишь потому, что вовсе у тебя никакого рассказа не было, а так продумай, чтобы каждая деталь, каждый шаг был тебе известен заранее, чтобы если и проскочила где случайность, то самая подходящая, не вызывающая у читателя недоумения своей некрасотой и неловкостью, и осталась бы она только приправой для остроты, но не могла бы тебя свернуть с поставленного пути, который должен довлеть над произведением в каждой строчке, на высоте всех его связей. И любой новый шаг для построения нужно так же придумать, с таким же вдохновением, как ту маленькую подкладку для рассказа, которая тебя привлекла. И вот тогда твой рассказ, может, и станет связен и полон.
– Я попробую, – ответил, перекладывая свои листы, Ученик.
– Иди.
Выйдя за дверь, Ученик вдохновился речью Учителя и поспешил домой, и уже в дороге начал придумывать свой следующий рассказ, который, казалось, только и ждал подходящего времени, чтобы созреть в голове. Полного построения, по наказу Учителя, Ученик так и не умудрил, но те несколько сцен, что повисли у него в воображении, так ему понравились, что он решил, будто Учитель его за них простит. Он окопался за своим столом и в ту же ночь докончил весь рассказ, кажется, для себя новый и более яркий, чем прошлые.
Наутро он понес рассказ Учителю, с двойным нетерпением и страхом ожидая, что Учитель скажет.
– Ты что, не понял мои наставления? – прочтя, спросил Учитель.
– Понял, но забыл о них, когда сел писать, и даже помнил о том, что забыл, но ведь рассказ так и просил, так и требовал написаться.
Ученика очень огорчило презрение к своему рассказу, встреченное в Учителе, и, чтобы защититься, он пустился болтать, – рассказывать, какие сцены его к рассказу привели, и что он теперь думает о том, что получилось.
– Все, что ты мне сейчас говоришь, – осек его Учитель, – все запоздало. И рождается прямо сейчас. Ты защищаешь свой рассказ исходя уже из того, каким он получился, – из следствия, а не из причины. Ты не говоришь о том, каким ты хотел видеть свой рассказ, и насколько ты к нему приблизился – потому что ты не видел никакого рассказа. Ты смотришь на свой скоротечный труд и видишь сотни приставленных одна к другой букв, и радуешься, что смог заполнить лист поплотней, – а полноты не вышло. Ты мог бы сегодня не нести рассказ мне, а сесть и заново переписать. А потом, если понадобится, взять и переписать снова. А после – еще.
– Но я переписываю! Прямо во время написания, – привстал на кресле Ученик. – Все переписываю, что мне не нравится! Честно!
– Я вижу, как ты это делаешь! – разгневался Учитель, – ты не переписываешь, а меняешь к черту все те же ненужные слова местами! Переписать нужно так, чтобы каждое место задышало, забилось, как сердце существа, чтобы в стороны от него пошла жизнь! радость! Где ты радовался? В двух сценах? Ты их так потопил, что их не видно! Сам! сам потопил! Почему не захотел их выручить? Почему лишний раз не подошел к зеркалу и не посмотрел на себя? не приказал, глядя прямо в глаза: выручи! смоги! Почему не взял себя за волосы и не заставил?
Волос с бороды Учителя упал Ученику на колени, и Ученик смахнул его на пол.
– Переписывать нужно новыми словами, – сказал Учитель. – Лучшими. На другую, более свежую голову. С вдохновением, когда можешь его найти, или с болезнью, которая мешает встать, или ночью, вместо дурацкого непрошеного сна, или утром! или в дороге! или даже в гостях! – везде, где ты не привык писать. Ты должен все это попробовать! Переписывать нужно разными словами, понимаешь?
Ученик отрешенно кивнул. Его отвлекали соседи Учителя, громко говорившие за стеной. За другой стеной им вторил младенец, ни на минуту не умолкавший, так что даже Учитель повышал голос, чтобы это все перекричать.
– Скажи мне, кого ты любишь читать? – спросил Учитель.
– Да всяких.
– Старых мастеров любишь?
– Конечно! – пылко признался Ученик. – Больше других!
– Вот именно. А молодых своих собратьев не читаешь. Как думаешь, почему? Потому что старые мастера, лучшие из них, не стеснялись помногу переписывать. Потому что они заставляли себя это делать! Потому что они снова и снова, без устали пускали в свои творения субстанцию! Потому что их читает само время. Читай и ты, читай старых мастеров, читай внимательно, и смотри, как это делают они. Проследи, какое у них долгое дыхание, какие длиннейшие у них предложения, и какими тончайшими приемами части этих предложений согласуются между собой. Читай – они постепенно, исподволь сами тебя всему научат. Примени их вкус к себе. Не бойся марать, переписывать, выбрасывать все свои слова. Не люби эти слова! Они не твои. Твои слова – те, которые тебя учат! Через которые ты по-новому видишь жизнь! Которые ты написал и, перечитав, захохотал! Которые я, прочитав, захохотал! Писать нужно такие слова, чтобы в их прочтении была не меньшая нужда, чем в написании!
Затравленный Ученик вдыхал сухим ртом режущий воздух и задыхался.
– Иди и выполни мой урок! – приказал Учитель.
Ученик вышел за дверь и дал себе клятву не показываться Учителю, пока не выучится писать. И долго не показывался, хоть клятву не сдержал. Он просиживал сутки в одной и той же одежде в своей мастерской и чудил над обрывками из снов и образов, которые приходили ему в голову, и когда удалось ему, как показалось, построить несколько вещей, которые были лучше других, он не мог решить, хорошо ли они построены, и снес их Учителю.
Был праздник, и в доме Учителя на всех этажах ходили ходуном – стучала посуда, кричали мужики и голосили женщины, провода передавали бравурные песни из ежегодной праздничной программы, и даже младенец забыл о слезах и вовсю посмеивался, глядя на пестро одетый проспект в окне над подоконником. Проспект этот, глубокий, как ущелье, вознес над собой гирлянды и пустил по всей длине четыре слоя лотков с продовольствием, перекрыв автомобилям дорогу. Получившийся стихийный рынок исхаживала шумная толкучка, считая нужным заносить свои отзвуки Учителю в спальню, – в городе было не более одного солнечного праздника в году, и каждый горожанин обязательно хотел выйти из дома и запечатлеть этот день себе на память.
Учителя шумы не трогали – он читал рассказы, и кожа его хмурилась.
– Вижу, ты записал по-новому, – изрек он после прочтения.
– Да! – сказал Ученик. – Я хотел не писать так, как раньше.
– И к своим старым грехам ты прибавил новые.
– Новые? – изумился Ученик.
– Ты стал грешить обобщениями. Каждый пустяк у тебя находит свой вывод – будто пустяки обязательно к чему-то должны подводить! Обобщения всюду – ты производишь их столь же легко, как и прочие пустые фразы. Но ведь всякое обобщение нужно заслужить! К нему нужно прийти! – да так, чтобы сам рассказ привел тебя! Чтобы каждое слово стало подтверждением выполненного анализа! Твои же обобщения – просто цемент для казусов, которые приходят тебе в голову. Они не выдерживают и одной противоположной точки зрения, а сколько их всего бывает – пять? двенадцать? тридцать? тысяча? Это просто беда – они так плоски и непрочны, что если их убрать, рассказ нисколько не потеряет. Видишь? – Учитель зачеркивал одно предложение за другим и отдавал листы Ученику. – Видишь? Видишь?
– А как быть с моими образами? – ограждался Ученик, сметая с коленей волосы Учителя.
– Их мало. В рассказе все должно быть образ, и все должно только из образов и состоять. Каждая деталь, каждый мельчайший нюанс должен строиться на отдельном образе, иначе это не нюанс рассказа, а порожние буквы, которые просто ведут глаза вниз. И даже если у тебя встречается образ – ты по-прежнему записываешь его ровно теми словами, которыми он приходит в голову, нигде не потрудившись сразиться с его точностью, с его полнотой и вещественностью. Да один хотя бы точный, овеществленный образ! один! дал бы хоть какую-то надежду, – но твоей работе нет конца, а где же ее плоды?
– Но все равно написано по-другому. Даже вы заметили. Это и есть моя надежда.
– Браво, – сурово сказал Учитель, отдав тетради. – Но помни – я тебя не этому учил.
Больше они не встретились. Ученик вскоре повзрослел и по разным обстоятельствам надолго забросил учебу, даже самостоятельную, – то его в армию занесло, где он большей частью был занят муштрой, то на работу, которой надо было отдавать все свободное время. Здесь бы наш рассказ и закончился, если бы однажды, в порыве ночного вдохновения, после прогулки с друзьями, проходивший мимо дома Учителя Ученик не захотел бы снова с Учителем повидаться, решив, что неплохо будет еще раз, на прощание, пожать ему руку и сказать спасибо. Не за то, что Учитель научил Ученика чему-то – ведь так и не научил, а за то, что бился над Учеником, и бился отверженно и беспокойно.
Для этого Ученик забрался на дом и проник Учителю в окно.
Учитель спал, засунув руку в трусы, и дышал бородой над своим простертым телом. Комната была на удивление беззвучной, – где-то молчал младенец, всегдашние уличные шины приостановились вдоль обочин и в опустевших авто, которые эти шины несли на себе, не было ни одного крикливого горожанина. Провода в стенах не могли словить ни одной приличной помехи, потому что току по ним было некуда течь в доме, выключившим все огни. Было так тихо, что Ученик боялся дышать, чтобы не разбудить Учителя. Со всей осторожностью он сел на подоконнике, и смотрел. В падавшей под острым углом луне была хорошо видна толстая пыль, постелившаяся на всех предметах Учителя – на его столах и книгах, на письменных принадлежностях, даже на кресле Ученика. На полу светилась вытоптанная Учителем дорожка. Она вела прямиком к выходной двери, и ни один шаг с нее не сворачивал в углы комнаты, к шкафу или комодам.
Из окна подул ветер пронзительного холода, Учитель запахнулся. Гневный его лоб размяк, раздвинулся и видел сны.
Хорошо было еще раз взглянуть на Учителя.
Ученик мысленно пожал Учителю руку и сказал спасибо, потом перебрался назад на ночную улицу и закрыл за собой окно.
19-20 апреля 2017