Пролетарка – остаток казачьей станицы под Ростовом-на-Дону, где казаки перемешались с цыганами и хохлами в винегрет.
Помню их говор, вернее – х`овор. Гремучая помесь украинского с русским, суржик. В памяти остались слова: дебаркадер, терикон, кавуны, гарбузы, байстрюк, вечерять, варэники з вышней, усё, тю!
И еще - солнце. Одно большое, одно на всех!
В хуторе жили шахтеры и доярки. Брат отца, один из четырех братьев, дядя Володя, работал на шахте под Красным Сулином.
Когда мы на «Урале» ехали за дядей Володей вытаскивать его из-под земли, я сидел в теплом кожаном коконе коляски, которую бросало на ухабах.
Из шахты выходит черный человек, улыбаясь широкой дядинойволодиной белозубой улыбкой и говорит дядиным голосом. Так широко и открыто может улыбаться только мой дядя.
Дядя Володя!
Черный шахтер и это и есть – папин брат, мой дядя Володя. И мы едем домой, где он становится красным. Особенно, когда с аппетитом, смачно уписывает украинский борщ с чесноком и красным перцем…
Однажды я, глядя на то, как дядя закусывает стопку первача перцем, решил попробовать весь этот шумный и пестрый мир на зуб.
Мне дали маленький стручок, я осторожно откусил его и внутри меня случился пожар. Перец горел и дымился, как кокс. Меня еле-еле успокоили и отпоили каким-то компотами. А дядя Володя смеялся громче всех…
- Терпи, казак!
И я обиделся на дядю. Я дулся на него целую неделю и не ездил за ним на шахту. А тетя, сверкая цыганскими очами, ее мать и была цыганкой, обозвала меня за это байстрюком.
И я думал, что тетя – ведьма и по ночам летает на метле, рассыпая по небу алмазы и яхонты из своего кованого сундука.
Но потом я купался в речке Кундрючке, нырял с Крутояра, ловил с дядиной пристани сазанов, ходил за хлебом и пожар угас, все обиды забылись.
Теплый и вкусный хлеб привозили в лабаз раз в неделю и его покупали мешками.
Однажды я ужасно насмешил очередь казачек, ждущих хлеба, попросив продавщицу отпустить мне сто граммов леденцов.
В станице всегда, если что-то брали в магазине, то килограммы, десятки и сотни: мешок булок или буханок, метры ситца и литры масла. Но я был маленький, а мир вокруг меня – огромный и чужой.
Необъятных размеров желтая, как дыня, луна висела над огородом дяди Володи. Черное бархатное одеяло ночного неба было утыкано крупными изумрудами звезд, которые по ночам рассыпала летающая на метле тетя. Хор цикад заглушал голоса папы и дяди, которые о чем-то спорили, сидя на крыльце…
Папа и дядя – братья! Этого я никак не мог понять. Папа живет в Ленинграде. А дядя Володя на хуторе.
У меня был братик, но он был маленький, а разве взрослые братья бывают? У взрослых нет ни братьев, ни сестер, ни мам, ни пап. Им это ни к чему. Ведь они все - большие!
Дядя Володя подарил мне хутор: там возникали загадочные существа с диковинными названиями: казачки с длинными ногами и короткими юбками, сосед Витька Пантелейчук, и другой сосед Жмых в соломенной шляпе, жужелица, баба Лиза, гадюки и т.д.
А еще была белая мазанка, хата, в которую я заходил в с ощущением запретной тайны. Окна в хате занавешены, ставни закрыты. Там что-то такое творится, там живут сказки, там скрывается тайна этой казачьей жизни и страх с тараканьими усищами. Туда маленьким нельзя. Там - злой из казачьей колыбельной угомон:
Бай-бай-бай,
Поди, бука, под сарай,
Гоше спать не мешай!
Уж ты, Гошенька, усни,
Угомон тебя возьми…
И вот теперь весь этот шумный и веселый мир с большими грудастыми, словно дыни, казачками, подсолнухами и гадюками, Крутояром и Витькой Пантелейчуком, беременной сукой, которую убила баба Лиза и тонкими блинчиками, которые готовила жена другого моего дяди Толи, тетя Зина с золотыми зубами, цыганами и первачом, сворованные мною в Витькином огороде груши, серебряно-бокие сазаны, вишни и яблони куда-то пропал. Зашло солнце, закатилось куда-то, словно колесо в темный угол.
И нет больше и не будет гарбузов, перца, чеснока и густого украинского борща, в котором стоял половник. Тетя улетела на метле в вечереющее небо…
Последний раз я видел дядю на похоронах его старшего брата, моего отца.
Дядя Володя приехал изрядно постаревший, но со все тем же добрым и полушутливым лицом, словно из детства, но не моего, а - чужого.
Из казаков, как мне кажется, советская власть так и не выбила эту бесшабашную веселость, бодрость и злость.
Седой, с большими руками и кустистыми бровями, он привез с собою гуся.
Дядя давно уволился с шахты, жил где-то у младшей дочери в Запорожье и разводил гусей.
Он сел на диван, и кот смотрел на дядю, очень похожего на отца и ничего не понимал. Вроде то же, что и у отца лицо, кустистые брови, нос картошкой, бархатный голос, но только от рук пахнет табаком.
Кот долго принюхивался, присматривался к дяде, но потом все же на всякий случай подвинулся и сел рядом. Ведь того, очень похожего на него человека, отцеплявшего на ночь ноги, к которому он привык, потому что он кормил его, больше не было, а был вот – этот: «Какой ни есть, а всё – родня…»
Когда отца отвезли в морг, кот весь день выл благим матом, а теперь этот незнакомый человек вдруг воскресил было надежду, что не все еще потеряно, что любимый им человек, может и вернется из темного дверного проёма. Не совсем, а хотя бы вот так, на половину или на четверть. Но главное – останется какая, никакая с ним связь.
Дядя рассказывал о своем житье-бытье так, как когда в моей детстве, но вся веселость и бодрость, словно выветрилась из его жизни.
Он жил в другом государстве, никак не мог понять в каком, почему не стало того, в котором было лучше, чем теперь, куда все подевалось, кто виноват и что теперь делать. Его большие руки разлетались по сторонам, как гуси. В его глазах поселилась черная печаль. Печаль человека, у которого не стало его земли, страны и теперь вот еще и брата.
И он пошел на кухню, сказал матери, что привез на поминки гуся. И гусиная шея свесилась со стола знаком вопроса: как же теперь быть-то? Без старшего брата, безо всего, что связано с ним?
А когда мы приехали на кладбище, дядя как-то подавленно замолчал, словно подавился собственным голосом, прогорклым от горя. Его, словно лишили родичей, связи с его детством, казаками, Доном, хутором Пролетарка...
Таких похожих на него людей с густыми кустистыми бровями и носом картошкой на земле больше не осталось. И он, когда мы уже собрались уходить с кладбища, словно вдруг осознав свое вселенское сиротство и бесконечное одиночество, вдруг зарыдал, как-то по-мальчишески захлебываясь слезами.
Он плакал по своему старшему брату, так похожему на их мать, мою бабушку Мария, бабу Машу, по своему прошлому, голодному и страшному, по своему детству, которое зарыли под соснами.
Исколесивший почти всю страну с севера на юг и с запада на восток, он вдруг понял, что больше не вернётся туда, да и сюда тоже.
Карта истерлась от старости, географию отменили, его удел – это пасти гусей и дожидаться того момента, когда его вот также зароют туда, откуда он извлекал уголь.
И я, как он когда-то меня, обнял этого уже ставшего мне почти чужим человека, которого я не видел лет тридцать и вдруг понял, что он - брат моего отца, мой – дядя, одинокий и захмелевший голос моей казачьей крови.
А лет через пять позвонила его дочь и сказала, что ее отец, брат моего отца, мой дядя умер.
Дядя Володя!
Нет больше дяди, и нет страны, в которой мы жили-были. Страны красных стягов, маленького херувимчика на пионерских значках, усатого, что таракан, Сталина, синеватой парусины неба и большого, как подсолнухи, солнца...
Улетели гуси и унесли на крыльях своих все, что мы так любили и ненавидели...
p.s. Друзья, дзен практически прекратил платить за публикации. Поэтому судьба канала в ваших руках. Поддержите канал не только словом, Заранее благодарен!