В цикле "Воспоминания о войне" я хотел бы опубликовать рассказы ветерана - моего покойного дедушки. За ратный труд он был награжден орденами Славы 3 степени и Отечественной войны 1 степени, медалями «За Отвагу» и «Боевые Заслуги», за мирный труд – медалью «За трудовое отличие» и получил дюжину благодарностей.
Предисловие ветерана:
Нет, я пишу эти воспоминания не для того, чтобы рассказать о себе. К нам, живым участникам боев Второй мировой, судьба отнеслась более чем щедро. Она дала нам возможность непосредственно участвовать в исторических событиях, сделать для Родины максимум того, что в человеческих силах, она оставила нам счастье жизни и продолжения рода. Но рядом с нами были те, кто пал. И они, с кем мы шли в бой, кого сразила война, имеют право на жизнь: в нашей памяти, памяти потомков...
Август 2005 года
Мое участие в Великой Отечественной войне длилось ровно два года. Многие события мне удалось пережить, испытать неимоверные трудности, опасности, получить три ранения, потерять ногу, но все же остаться, к счастью, живым. За истекшее после этих событий время многое подзабылось, но много событий военного лихолетья сохранилось в памяти. Вот, к примеру, хорошо помню свое участие в одной операции, какую назвали «Бой на отвлечение». Этот бой я помню, видимо, потому, что был очевидцем гибели нескольких сотен наших солдат и офицеров, отдавших свои жизни во имя нашей победы и жизни других.
В начале 1944 года мы с тяжелыми боями завершали освобождение Украины. Погода была капризной. Казалось, уже пришла весна: растаял снег, почти беспрерывно сыпал дождь, дороги раскисли. Но вдруг на ночь похолодало, дождь перешел в снег, земля вновь обрела белое покрывало. Все бы ничего: пришло короткое затишье, наступление застопорилось, перешли к обороне, вырыли окопы и получили возможность передышки. Но нашим солдатам отдых несладок. Они сидели в открытых окопах, где громко чавкала жирная грязь, мокли и мерзли. Противник же занимал оборону на возвышенности по железнодорожной насыпи в полукилометре от нас. В то время я был снайпером и состоял в спец группе снайперов при штабе полка.
Рано утром до рассвета мы расходились по батальонам и ротам на передовую, выходили в нейтральную зону, там окапывались, маскировались и целый день находились в положении охотников. Правда, на этом участке обороны в связи с крайне неблагоприятными погодными условиями, мы выходили на передовую, но в «нейтралку» не вылезали. И в это предрассветное утро как обычно мы вышли на передовую. Придя в роту знакомого мне лейтенанта и, не застав его в своем «КП», стал готовить себе позицию для дневной охоты. В это время пробегал по ходу сообщения лейтенант и, увидев меня, сказал: «Брось, не суетись. Минут через пятнадцать все будем и охотниками и зайцами». И, видя мое недоумение, добавил: «Только что получили приказ штурмовать фрицев». И убежал.
Вскоре солдатам был передан приказ подготовиться к выступлению. После артподготовки последовала команда: «Вперед за Родину, за Сталина!» Около тысячи солдат и офицеров вывалились из окопов и побежали во мглу начинавшегося рассвета, озарявшегося вспышками разрывов мин и снарядов в стороне противника. Впереди нас двигались три танка. Валил густой пушистый снег. Половину пути до врага мы пробежали почти беспрепятственно. Мы приободрились и даже обрели надежду на удачу, на то, что мы не окажемся в положении «зайцев», как говорил лейтенант. В среде наступавших послышались, хотя и разрозненные, крики «Ура». Но вскоре началось то, чего мы уже не ожидали. Мне лично показалось, что мы перешагнули какую-то запрещенную черту, вскочив во что-то, похожее на «преисподнюю», ибо трудно передать словами, что мы дальше испытали и пережили.
Навстречу нам вдруг вырвался плотный рой огненных стрел, свистящих, гудящих, оглушительно взрывающихся. И все, казалось, были направлены в тебя. Кроме этого впереди возникла сплошная стена разрывов, сметавшая все на своем пути, и не оставляла никакой надежды остаться в живых бегущим навстречу ей. А она неумолимо двигалась к нам, и никто и ничто не могло ее остановить. Интуитивно солдаты замедлили свой бег и мысленно искали выход. А стена-убийца делала свое дело. Чем ближе она подходила, тем чаще падали наши солдаты, и многие из них уже не могли подняться. Какие-то «мурашки» поползли по телу, хотелось упасть и сжаться с землей, но долг и призывы еще живых офицеров: «Вперед», - у большинства были сильнее страха, заставляли не только держаться на ногах, но и двигаться.
Видимо, не один я лелеял надежду на какое-то чудо, что эта стена перед нами упадет, и мы проскочим. Но чуда не случилось. Эта проклятая стена, приблизившись, вдруг опрокинулась на нас грохотом, огнем, металлом и, конечно, смертями и ранениями. Она свалила всех, придавила к земле. Оставшиеся в живых, а таких, по-моему, было не более половины, считая и раненых, искали спасения на теле родной земли.
Упал и я, но тут же вскочил, увидев вблизи воронку от снаряда, и бросился в нее. Рядом упал солдат, схватившись руками за окровавленную голову. Я его втянул в свое убежище. Солдат был ранен и контужен. Я как мог, оказал ему помощь. А в это время гул, грохот и свист осколков, перемежаясь с криками раненых, продолжались. И вдруг взрывы и гул неожиданно оборвались. Даже подумалось, – не оглох ли я. Но нет, исчезли не все звуки. Слышались редкие выстрелы и отдельные трели пулеметов, в основном со стороны противника. Не могу я забыть тех мрачных звуков: в воздухе как бы парил печальный гул то ли от стона многих десятков раненых, то ли от воя падавших осколков или от того и другого вместе.
Мой сосед лежал и тихо стонал. Я осторожно выглянул из ямки, посмотрев, что же делается вокруг. День наступил, но многие увидеть его уж не могли. Было пасмурно. Снег уже не падал, и не верилось, что он только недавно валил хлопьями и покрыл землю белым одеялом. Сейчас земля была уже черной от разрывов и человеческих тел. Наши танки, оторвавшиеся от пехоты и пытавшиеся проскочить через разъем в насыпи, подорвались на минах и горели. Противно лаяли немецкие пулеметы, добивая наших раненых солдат, всех тех, кто шевелился, и не давали возможности нашим санитарам оказать помощь нуждающимся. Особенно был злым и опасным, безжалостно досаждая нашим, вражеский пулемет, находившийся примерно в двухстах метрах почти напротив нас, но несколько возвышаясь над нами. С той стороны доносились крики с насмешкой и оскорблением на немецком и даже русском языках. Я элементарно владел немецким.
В общем, у нас было незавидное положение – мы являлись хорошей мишенью для врага. Они это понимали и вели себя нагло, почти не прятались и, по сути, торжествовали победу. Из наших стреляли немногие из боязни обнаружения себя врагом, так как не имели должного прикрытия. Я смог увидеть такую картину. Вблизи нашего убежища санитар, стоя на коленях, взвалил раненого на санки и ползком стал тащить их в тыл, но продвинулся недалеко. Раненый поднял голову и стал кричать, посылая проклятья в сторону немцев, – и тут же залаял фашистский пулемет. Пули попали в санитара. Он пытался подняться, но не смог; приземлился и сник – больше не шевелился.
Еще до этого случая я хотел попытаться сразить немецкого пулеметчика, осторожно делал наводку и расчеты, но меня остановил раненый сосед, слезно прося не стрелять и хватался за мою руку. Он боялся, что своим выстрелом я обнаружу наше убежище. А он хотел сохранить себя, кормильца большой семьи. Он надеялся, что его подберут и увезут в тыл. Будучи в замешательстве, я тогда не выстрелил. Но тогда на моих глазах был убит человек с красным крестом, я не выдержал и выстрелил, видимо, удачно. Пулемет умолк, но как бы в ответ началась стрельба из автоматов и винтовок. Мы же обнаружены не были, так как после выстрела я убрал свою винтовку и замер.
И вдруг вскоре все стихло. Никто не стрелял, как будто бы наступило перемирие. Наши санитары поползли смелее. За ними тянулись санки, привязанные к поясам. Некоторые санитары двигались на четвереньках. Немцы не стреляли. Осмелясь, санитары поднимались и, пригнувшись, бежали к раненым, забирали их и тащили в тыл. Дошла очередь и до моего соседа. Он поблагодарил меня, поцеловал мою руку, назвал свои данные, пригласив к себе в гости, и отбыл. К сожалению, данные его я утерял, и запомнил только, что он из Винницкой области.
Нам была очень удивительна перемена поведения врага, и не знали тогда, чем вызвано проявление такой гуманности с их стороны.
Санитар передал мне указание командования «Окапываться и ждать сигнала». Это же подтвердил и вестовой, который ползал по передовой и живым передавал это указание, а наиболее слабых угощал и подбадривал из большой фляги. Заметно было, как зашевелились наши солдаты, и их было немало. Была и перестрелка, но большой активности ни с нашей стороны, ни со стороны врага не проявлялось. В то же время к нам доносился сплошной гул от работы артиллерии и авиации где-то в стороне и впереди нас. Мы же пролежали здесь до вечера, когда получили сообщение, что немцы впереди нас покинули свои позиции. Мы без боя забрались на насыпь, где недавно были немцы. Солдатам было разрешено отогреваться. Я же пошел на поиски прибежища своей группы. Когда ее нашел, то увидел, что и она очень похудела. Здесь я и услышал о том, какие цели преследовал наш бой и объяснения о поведении немцев. Я передаю, что я услышал, а полная ли это правда или есть примесь вымысла – утверждать не могу.
Противник, получив определенные разведданные, ожидал главный удар на нашем участке и готовился к этому основательно. Чтобы утвердить его в этом мнении и отвлечь от фактического главного удара, проводилось это наше наступление. Но, как нередко бывает, вкрадываются неточности в разведданных, и они потом оборачиваются нежелательными, порой трагическими последствиями. Так и сейчас. Наши данные о силе противника, особенно о его артиллерии, были занижены, не соответствовал действительности и доклад саперов о состоянии минного заграждения врага. Эти мягко говоря неточности и стали одной из причин лишних потерь в полку. Безусловно, наше наступление сыграло свою роль, помогло нашим соседям более успешно, без лишних потерь прорвать оборону противника.
И вот, возвращаясь к поведению немцев на нашем участке, передаю полученное разъяснение. Стреляли в наших раненых и в санитаров в основном фашисты и зависимые от них солдаты, а среди них были не только немцы, но и румыны, и венгры, и даже наши люди – власовцы.
В тот момент на их позиции появился со своей свитой полковник, исполнявший обязанности командира дивизии. Он-то и отдал гуманное распоряжение о прекращении огня, чтобы дать возможность русским оказать помощь раненым. Но за это вскоре он чуть не поплатился своей жизнью, попав в лапы гестапо. Его арестовали и держали под стражей в том селе, где находился их штаб дивизии. Его готовили везти в тыл. Не ведая об этом, наши части, прорвав оборону немцев, устремились в их тылы. Наша разведка, усиленная стрелковым подразделением, на транспортерах «просочилась» в тыл противника, какой противостоял нам. Неожиданно для немцев наши захватили то село, где был их штаб. По наводке местных жителей и партизан штаб стремительно был блокирован. Охрана была частично уничтожена, а остальные либо разбежались, либо взяты в плен.
В штабе оказался приличный «улов»: много офицеров и среди них арестованный гестаповцами полковник. Наши быстро разобрались, что тут случилось и за что был арестован полковник. На допросе полковник якобы сказал: «Я мысленно уже простился со своей жизнью и не мог даже подумать, что своим спасением буду обязан противнику». А наши якобы так ответили: «За нами должное не пропадает, у нас долг платежом красен».
После этого в среде наших солдат было долго и много разговоров, споров и суждений. Помню разговор солдата-ветерана с новичками, он мне был по душе. Ветеран втолковывал молодым бойцам: «Нет, братцы, не все немцы – фашисты. Это надо понимать…»
10.04.2003 год
Другие рассказы из цикла: