— Ну и где это треклятое авокадо? — вот я уже стала разговаривать вслух. Еще один пунктик в список «признаки старой девы».
Так, соберись! Сегодня важный день: я наконец-то сгребу всю свою смелость в кулачок и заговорю с усатым кассиром под цифрой 3. С томным имением Артур.
Так, не пойму — это груша или авокадо? Надо было всё-таки надеть очки. Но без них я выгляжу моложе!
Сколько?? Авокадо стоит 1200 рублей? Капец.
Ладно, возьму одно или два. Артур должен знать, что я могу себе позволить не только рукколу и сельдерей, но и два авокадо. Пусть подумает, что я слежу за фигурой.
Ну, только начинаю следить.
А может быть, он сам сегодня начнёт разговор? Ведь я решила похулиганить — надела маску с провокационной надписью. Пока она наизнанку, а когда подойду к кассе — переверну. Он посмотрит на меня, прочитает, мы рассмеемся...
О боже, я ещё и хихикаю вслух. Уже люди смотрят. Напротив какой-то мужчина в чёрном пальто прямо глаз с меня не сводит. Так, на него не глядеть. Выбираю авокадо. Интересно, смотрит или нет?
Люблю мужчин в пальто. Жаль, что он невысокий... Ну и что, я тоже не из гулливеров. А про рост Артура могу только догадываться. Может, он карлик, сидит на высоком стуле. Но эти его усики...
Мужчина продолжает смотреть на меня. Конечно, я же красотка. Короткое каре, модное чёрное пальто. А без очков на пять лет моложе выгляжу.
Жаль только, его не могу разглядеть.
Надо подобраться поближе. Он тоже подходит ближе! Я точно ему понравилась!
Надо как в кино — схватиться за один пучок салата. Руки соприкоснутся, пробежит электричество. На нашей свадьбе будем говорить, что нас свела зелень в магазине.
Я даже вспотела.
Так, на него не пялиться, тяну руку к салату. Он тоже! Ааа, у нас будет трое детей! Сейчас наши пальцы соприкоснутся. Ну и где они? Моя рука упёрлась... В зеркало?! Этот мужчина в чёрном пальто — я?! И-д-и-о-т-к-а…
Сама себе строила глазки. Браво! Бабушка права: я умру в одиночестве.
Настроение на нуле. Домой хочу. Иду на третью кассу.
Артур никогда не увидит, какая фраза ему предназначалась, мы не рассмеёмся и не заговорим.
Я просто не могу потерпеть ещё одну неудачу.
Бездумно выгружаю продукты на ленту.
— Где это треклятое авокадо?
Я забыла эти авокады в овощном отделе. Вернуться? Да ну их.
На ленте сиротливо жмутся сельдерей и руккола. А ведь я их даже не ем!
Лучше б вина взяла.
Но мне же не хотелось, чтобы Артур принял меня за алкоголичку.
Точно! Артур! Несмело поднимаю глаза, чтобы взглянуть на властелина своих грёз.
Ну ё-моё… Его сегодня даже нет на месте. Кидаю подуставшие пучки зелени обратно в корзину.
Злая, как отряд сусликов, направляюсь к стройным рядам купажированного лекарства от одиночества. После шести мне сладкое нельзя, возьму полусладкое.
Что тут написано? Ни фига не вижу. Я же без очков. Торопливо цепляю стекла на нос. Сканирую винные этикетки.
Вот оно моё родненькое, грузинское, полусладкое. Вечер, однако, налаживается.
В приподнятом настроении я заруливаю в овощной отдел, чтобы расстаться с рукколой, сельдереем и образом фитнес-няшки. Лучше посижу на вино-диете. Потеряю пару дней.
Даже если бабушка права, и умирать я буду, как Робинзон Крузо... Неудачный пример. У него был Пятница, и вообще его потом спасли. Так кто же там умирал в одиночестве? Не помню. Пофиг!
Это к тому, что я у себя клёвая. Чуть не устроила селфи-свадьбу с салатом вместо букета!
А смешно получилось. Расскажу девочкам с работы.
И вообще, одной тоже можно быть счастливой. Никакой мужчина мне совсем не...
— Девушка…
Оборачиваюсь. Артур. С моими авокадами в руках.
— Кажется, ваши. Вы так долго их выбирали, но оставили в ящике. Я приклеил штрих-код, пошёл за вами на кассу, но не успел. Думал, вы ушли. А вы тут, здесь...
И протягивает пакет с треклятыми многострадальным авокадами.
А у него красивая улыбка и ростом выше меня.
Улыбаюсь в ответ.
— Спасибо. И правда мои. Я сегодня такая рассеянная.
Небрежно и царственно кладу их в корзину. Бутылки с вином предательски звякают. Блинский! Морщусь от досады.
Но Артур делает вид, что ничего не заметил.
Стоит и смотрит на меня двумя своими глазами и усами, которые расположились над верхней губой, как лохматая гусеница.
Она меня заворожила, поэтому слова слышу с задержкой.
— У меня работа заканчивается через пять минут. Тут есть кофейня за углом. Может, сходим? Хотите кофе?
— Да, конечно, — выпаливает мой рот быстрее, чем я успеваю что-то сообразить. Кофе в восемь вечера. Что может быть естественнее?
Теперь стоим и смотрим друг на друга. Надо что-то сказать. Но что? Блуждаю взглядом в поисках темы для разговора. Грузчики носят мешки на склад: ягоды, фрукты, овощи.
— А у вас тут уютненько... и много овощей, — отрезать бы мне язык.
— Зачем же вы так про сотрудников?
А он с юмором, мне нравится.
— Ну, что тогда через пять минут у входа?
Киваю в ответ и ухожу. Мне лучше рот вообще не открывать.
Стою у дверей, в озябшей руке пакет с авокадо, бутылки влезли в сумку. Мёрзну, жду мужчину.
«Не одобряю», — сказала бы бабушка, царство ей небесное. Стоп, она ещё жива вообще-то.
«Ждать мужчину на улице, да ещё и кассира!» — старческие губы поджались в неодобрении.
«Усатого кассира! Бабушка, ты-то должна меня понять. Кто окружил меня Чарли Чаплином, Сальвадором Дали и соседом Степан Петровичем?»
Мне было шесть лет, и меня на целый год отправили жить к бабушке. Про таких, как она говорят: у нее есть стержень, платиновый.
За невысоким забором обитал усатый сосед, бывший военный. Глядя на него, бабушка вздыхала: «какой мужчина». И отдавала ему половину нашей выпечки. А в благодарность сосед колол дрова, менял розетки, сбрасывал снег с крыши. Уверена, бабушка отлично справилась бы и без него.
Но мне было ровно на их отношения, пока сосед не подарил мне котёнка.
Клубочек милоты и рыжей шерсти. Я прониклась неземной любовью к обоим усатым созданиям. Но счастье было недолгим. Рыжий друг меня предал — ушёл жить за забор. Не выдержал удушающей детской любви. Два дня я ревела из-за вероломства котейки.
С тех пор я запомнила, что усатым достается всё. И котенок, и даже бабушка.
В ту зиму она частенько «обсуждала мировые новости» в соседнем доме. А я коротала вечера одна за рисованием Рыжика.
Руки, кажется, уже совсем окоченели, но осталось решить главный вопрос. Маску перевернуть сейчас или в кофейне?
***
Сидим на кухне втроём: я, усатый авокадо и авокадо в маске. Дегустируем полусладкое, флиртуем. Я чувствую себя третьей лишней.
А что здесь, собственно, происходит? Отвечу издалека.
Маска. Она заслуживает своих букв в рассказе, потому что последнее слово осталось за ней.
Бутик был с говорящим названием — «[На]пасть». Бутик масок. Вдумайтесь и осознайте. Мир уже не будет прежним.
Стеклянные двери, мраморный пол, люстра, как в «Большом». На подставках стоят модные нынче головы Аполлонов. Спасибо, что не чресла Давида.
На каждой маска с забавной надписью. Когда я увидела эту, сердце споткнулось «Усики — пропуск в трусики». Она мне нужна. Срочно! Вмиг родился план по установлению коннекта с усатым кассиром.
А вот собственно и он. Бежит вприпрыжку ко мне.
Что-то я не поняла...
— А где усы?
— Они были ненастоящие. Сейчас объясню. Мы просто...хшп фшп...
Ничего не слышу. Все звуки стали неразборчивыми.
Беру маску. Переворачиваю её, жду, пока Артур прочитает и до него дойдёт. О, дошло.
А я пошла.
Второй облом за день. Ну, на этот раз хотя бы от реального мужчины.
Сижу на кухне в компании авокад, пьем винишко, выбираем пиццу.
Так, не отвлекаемся, выбираем. Найти любовь всей жизни, поменять судьбу, погрузиться в депрессию я всегда успею, а доставка пиццы работает до девяти.
Жребий брошен, теперь можно и дальше напиваться до состояния авокадо. Звонок в дверь. О, вот и пицца приехала.
Курьер усат.
Да ладно!
— Мужчина, я вам щассс такую маску покажу!
---
Автор рассказа: Ева Ваккер
---
Кровь от крови моей
Алла наконец-то добралась до автостанции. Можно было не волочить тяжелые сумки, вызвать такси и доехать с ветерком. Можно было вообще никуда не ехать – дочка и сама в гости приехать в состоянии, не сахарная.
Но… Она так измучена работой, ее девочка. Работой, большим городом, бесконечной чередой дел – весь мир взвалила на себя Маринка, хрупкая Маришка, Марочка, Маруся… Когда она успела повзрослеть, ее маленькая дочка?
***
Тогда и успела. Она всегда была самостоятельной, с детства. Она всегда пыталась помочь родителям, таким же, как и она сама сейчас, измученным, загнанным, усталым. А потом она полюбила… И что? Аллу ждало лишь беспросветное будущее – расплата за любовь. Господи, как звучит пафосно: расплата за любовь… Соседка Варвара, простая баба, родная душа, говорила тогда:
- С жиру бесишься? Хрен на блюде тебе подай! Мужик ей не такой! Какой есть, такого и терпи! Думаешь, больно сладко одной? Одной, да с девкой на руках? Думаешь, сладко?
Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно – как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
- Ты ненормальная! Ты – дура непроходимая? За что? А ребенок – как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! – кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут – раз, и уперлась: уходи! Кретинка!
Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь – благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты – ничто, народ – все! Лозунги родителей – учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья – школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
- Семья – школа! А лучше «Школа - это семья» - говорил он.