В моей жизни бывали времена и похуже. Это - когда горе, и ты остаёшься жить только потому, что даже умереть нельзя, ибо есть кто-то, для кого ты жизненно необходима. Горе отличается от прочих больших неприятностей тем, что на него с какой стороны ни посмотри, оно таковым и останется.
На сей раз у меня была отдушина. Даже две. Во-первых, я могла спокойно пореветь, потому как в «скорой» сидела почти одна. Почти, ибо на кушетке с закрытыми глазами лежала старая женщина в состоянии инсульта, с отнявшейся половиной тела, искажённым ртом и слава богу, что с закрытыми глазами. Во-вторых, да простит меня Господь, эта женщина не была моей мамой.
Декабрь. Снегопад. Не знаю, на каком автопилоте двигалась машина. Дворники не справлялись с белой пеленой. Бац-бац-бац… Небо швыряло в лобовое стекло не снежинки даже, а целые снежки. Порой инстинкт самосохранения заставлял отшатнуться, как будто стекло могло не выдержать удара.
Женщина на носилках - моя первая свекровь, то есть мама моего первого мужа, с которым я успела развестись лет эдак тридцать назад, а он, хуже того, успел помереть, и тоже много лет назад.
Сложноватый текст выходит, но жизнь, согласитесь, сложнее. Она выбрасывает порой такие кренделя, что ого-го!
Итак, снег бился в конвульсиях, а свекровь-матушка лежала бы неподвижно, если бы машину не потряхивало на невидимых кочках. Беззвучно хныча и проклиная эту, невесть откуда взявшуюся болячку, я прокручивала в голове киноленту своей прошлой жизни.
Тамара Ивановна в своё время была женщиной красивой, звонкой, смелой. Единственная сестра пятерых братьев, она с детства впитала в себя не только их бесстрашие, но и задиристость. Впоследствии, будучи уже бабушкой моего сына, она бросилась в драку с соседом, который всего лишь легонько взял его за ушко или что-то в этом роде. Жёстко ухватив здоровенного мужика за грудки, она припечатала его к стволу тополя, и слава богу, что немалое количество свидетелей сначала оттащили, а потом и «умаслили» нашу богиню войны.
Брюнетка в теле, она носила яркие платья, гипюровые блузки, золотые цепочки, серьги и перстни. Минуты, которые она проводила у зеркала, для её мужа, и так ревнивого до крайности, были явно самыми мучительными. Нельзя сказать, чтобы он был самодуром. Улыбчивый и голубоглазый свёкор-батюшка производил очень приятное впечатление. Спиртного почти не употреблял, даже не курил, что для нашего шахтёрского люда было в диковину. Но всепоглощающая ревность частенько загоняла его вполне приличную натуру в такой эмоциональный тупик, что в отчаянии он поколачивал свою жар-птицу. Та не оставалась в долгу и сопротивлялась со всей своей страстью.
Однажды Александр Семёнович подошёл к прихорашивающейся супруге сзади и одним движением разодрал от воротника донизу шёлковую блузку. Та закусила губы и молча удалилась в спальню. Весь «в непонятках» от непривычно тихого поведения жены, он терпеливо ждал её выхода. И она вышла. В насквозь просвечивающемся кружевном сарафане. Вернулась к зеркалу, поярче напомадила губы и с тем удалилась на работу. Ну, а что? Она всегда была амазонкой.
Не за то ли и любил её молодой Сашка, когда по молодости писал ей эти стишки:
Ты такая, не такая,
Я такой, не такой,
Ты ко мне совсем чужая.
Я к тебе совсем родной!
Она много рассказывала мне о молодости, о своих неугомонных братьях, синяки и раны которых она вечно примачивала и лечила, о Сашке, которому пришлось выдержать страшный натиск всех её пятерых защитников. Эти стихи я запомнила слово в слово не только потому, что они такие нехитрые. Просто свекровь-матушка частенько дразнила своего постаревшего Сашку и читала их ему с чувством и шуточным надрывом.
Я старалась не смотреть в сторону носилок. Эта грузная женщина со стекающей из уголка глаза слезой казалась сейчас совсем другим человеком, не моей хохотушкой-свекровью.
С её старшим сыном я прожила совсем недолго. Под стать отцу, сын-красавец, человек-бенефис с талантливыми к любому делу руками, был патологическим ревнивцем. Именно поэтому я совсем недолго проработала после институтского распределения в Тюменском «Союзгипроводхозе». Романтик, я отправилась туда потому, что институт занимался тем самым нашумевшим «поворотом северных рек». Совершить этот поворот, слава богу, я не успела, зато мой молодой муж успел подраться с несколькими жильцами общежития, куда мы временно поселились. Всё это было ужасно и неприятно особенно потому, что под раздачу попал и водитель автобуса, на котором нас возили на работу и обратно. А он всего лишь поздоровался со мной в коридоре, поскольку и сам проживал на нашем этаже общаги. Если учесть, что я была в то время на последних месяцах беременности, то можно представить, с какой скоростью от стыда я бежала из Тюмени на свой юг.
Покачиваясь в «скорой», я старалась думать о прошлом потому, что думать о будущем было страшнее. Мы ехали из местной больницы на процедуру МРТ в соседний город. Что будет завтра? Александра Семёновича давно нет на свете. Из близких родственников только сын, тоже одинокий. Что делать дальше?
Я сняла шарф, скрутила его в рулон и очень тихо, стараясь не потревожить Тамару Ивановну, подложила его под край плоской подушки. Наверное, мы уже в городе. Слишком много поворотов, на них её голова беспомощно валилась в сторону.
Как страшно устроена жизнь... Никаких гарантий, никаких снисхождений. Как скоро она проходит! Как далеко убегают события прошлых лет и какими прекрасными кажутся они из сегодняшнего далёка.
Кра-кра-кра… Старенькая машина скрипела, лязгала и тряслась, как сумасшедшая. Но в покачивании чётко прослеживался некоторый ритм…
Ты такая не такая,
Я такой не такой….
Ты такая не такая,
Я такой не такой…