…Мы слушаем Брамса, Листа, Чайковского. И отколыхнулись куда-то эти странные люди, ненавидящие друг друга, но по капризу случая или слабостей своих и страстей цепляющиеся друг за друга. Нахлынула тёплая ночь, закуролесила над бухтой луна, полезли в голову всякие бредни о счастье, об Инночке… Она прочтёт мое письмо и поймёт, что мы сделали ошибку: нельзя вступать в сделку с жуликами! Она хорошая, чуткая, умная! Она любит меня. Мы создадим настоящее, сильное содружество рыбаков и охотников.
И, окончательно разморенный музыкой и вином, я уползаю в палатку. Вето меня не удерживает, он и сам порядком раскис. А проснувшись, я нахожу его рядом, а за ним — Иоасаф-Рафаил. Развалились, похрапывают «божьи сироты», подумаешь — и взаправду какие добрые труженики. Радуясь, что хоть другая-то пара не вселилась в мой «дом», выхожу на улицу. Раннее-раннее утро; солнце ещё за горой, а небо всё в золотящейся голубизне, а в «ковше» у причала швартуется пароход!
Спешу к Нижней Нагорной, у колодца выливаю на голову всю бадью воды, наскоро утираюсь карманным японским полотенчиком и — в порт. Перед пристанью с первым встречным происходит у меня объяснительный разговор.
— Куда пароход?
— Сюда, с углем.
— А в Усть-Камчатск?
— Нет. Обратно во Владивосток. Ты свободен?
— Свободен.
— Помоги разгрузить. Портовых у нас маловато. Я десятник. Все будем работать. Пароходу каждый час дороже любых расходов. Бегу приглашать всех свободных.
— Загляни вон в ту палатку, там ещё двое, — высказываю я весёлую мысль: интересно, как отнесутся к предложению десятника «космополиты»?
Пока собираются по авральному призыву десятника «свободные» вроде меня, я успеваю позавтракать у ларька: ломоть пухлого калача и крыночка варенца-простокваши — добрый завтрак. И слушаю разговоры. Тут почти все друг другу известны: два радиста, исполкомовский сторож, госторговские сторож и моторист, местные маляр с печником и даже милиционер Цобченко — в общем люди, систематически прирабатывающие летом на таких авральных выгрузках и перегрузках и прирабатывающие, говорят, неплохо, побольше, чем их постоянное жалованье за год. А мне тем более грех было бы пренебрегать такой возможностью при моих скудных ресурсах.
Вот и десятник уже вернулся и — прямо ко мне.
— Что там за звери?
— Понятия не имею.
— Палатка чья?
— Моя.
— Знаешь, как они меня встретили? Я им: «Товарищи, не хотите ли подработать на выгрузке?» А тот, помоложе, приподнялся на локте и, как видно, не разбирает, о чём идет речь: «Что, что?» Я опять: «Не хотите ли подработать на выгрузке угля с парохода: верных полтора рубля в час!» А он мне: «Вы нахал! Врываетесь в чужой дом ни свет ни заря и чорт знает из-за какой чепухи устраиваете переполох! Невежа!» — и снова на боковую. Я ему: «Извините, господин барин, за беспокойство», а он мне опять: «Вы хулиган! Я поговорю с вами в милиции!» Ну и тип!
В разговор вступает Цобченко:
— Добре, добре. Нехай приходит. Я с ним побалакаю.
— Как же так? — смеётся десятник. — Живёшь и не знаешь, что за люди?
— А что же делать? — оправдываюсь я. — Приехал вчера с промысла, поставил палатку, сходил на почту, а они уже тут как тут! Хозяйничают.
— Я бачив, як воны у воскресенья на «Ставрополя» прибували. Один такий высокий, барчуковатый, у перчатках; другий — здоровяняжий, як добрий коваль, а обличье, як у Мыколы-угодника, таке святительске-святэ, а третий на якусь животыну смахивае, а четвёртый — на мелку зверюню… Я думав, якись ревизоры, — рассказывает, обрисовывает их под общий смех Цобченко.
— Никакие не ревизоры. Они мне сказали про себя: мы — космополиты, граждане мира! — вспоминаю я.
— О! Усё ясно. Це значит: шпана! — определяет Цобченко.
Время уже близко к восьми. Трапы налажены, трюмы открыты, без четверти восемь загрохотала лебедка.
— Вира!