Михаил виновато опустил глаза. И батя понял. Здесь, у шахтёров, зачастую слова не нужны, – чтобы сердце услышать…
Михаил долго умывался под колодезной струёй, – будто надеялся залить жгучую боль. Батя курил на скамейке под вишнями, взглядывал на мать, что без конца вытирала слёзы.
- Ну… будет, Мария. – Степан Григорьевич горестно вздохнул, сказал то, во что сам не верил, – так, жену успокоить: – Всё ж… с матерью девчонка наша.
Мария Денисовна залилась слезами. Маленький щенок проснулся в корзинке, шумно зевнул, помахивал хвостиком и ожидающе припадал на передние лапки: видно, ему очень нужна была чт какая-нибудь маленькая ласковая девочка с косичками и нежными ладошками… Щенок догадывался, что девочка обязательно налила бы ему молочка вон в ту мисочку… А потом они с девочкой весело бегали бы по заросшему мягким спорышом двору, он бы кувыркался и звонко лаял, а девочка радовалась, что он умеет так лаять и кувыркаться… Но здесь, во дворе, были одни взрослые люди… и они почему-то грустили. Щенок тоже загрустил. Снова лёг на дно корзинки, вздохнул, положил голову на лапы…
Михаил вошёл в дом. Замер: вдруг зазвенит Иришкин голосок… На столе аккуратной стопочкой – выглаженные Иришкины платьишки и маечки, – мать, как всегда, постаралась… На подоконнике, показалось Михаилу, пригорюнились дочкины куклы… И вдруг пошатнулась земля под ногами: а как… теперь жить? Как жить, если с того момента, когда Сашенька поспешно и радостно передала в забой, всей их четвёртой смене, что у Лозового в три сорок пять дочка родилась! – если с этого момента он жил только тем, как впервые дал малютке бутылочку с молочной смесью, – страшно было, а он мужественно делал вид, что хорошо знает, как это делать… Жил той минутой, когда дочка впервые улыбнулась, – тогда Мишка с удивлением и радостью понял, что мир гораздо светлее, чем был до сих пор… Первыми словами и первыми шагами её жил…
Мать стала собирать ужин. Батя кивнул ей:
-Подай… там. Ну?! Там, в шкафу у тебя! На нижней полке, за пачками соли… макарон всяких! Не знаю, думаешь! Сказал, – давай бутыль!
Мать суетилась, придвигала тарелки с душистой томлёной картошечкой, с нарезанным салом, огурцами:
- Закусывайте. Может, помидоров принести? Ещё огурчиков? – Поднесла полотенце к глазам: – Что ж вы пьёте-то так…
Батя поднял хмурые глаза:
- Как надо, – так и пьём. Учить будешь!..
Что-то не легчало, – ни на грамм.
- Бать! А как… теперь… – Мишка уронил голову на грудь, потом вскинул на отца затуманенный взгляд: – Знаешь, бать… Я тогда, в роддоме, взял её на руки…а она плакать перестала, – сразу поверила мне…что я отец её…
Мишка осёкся: впервые признался отцу, что Иришка… что она…
А батя просто так… просто, – словно рукой снял, смахнул прочь Мишкину боль неизбывную:
- Да знали мы, сын. Мать, – что ж она… по-своему, по-женски, не высчитала, думаешь… Видели мы, как любишь ты её, Настьку твою. И тоже полюбить хотели, раз ты любил её, – так не дала она. А девчонка – она наша. У нас в семье родилась, ты вот, как положено, первый её на руки взял. Вот и поверила она тебе, что ты отец. Отец и есть, – как иначе! – Батя сжал ладонями виски: – А уж любит тебя! Помнишь, простыл ты, – подтопило тогда третью лаву, считай, всю смену в воде… Мать компрессы тебе ставила… А она, девчушка наша, обнимает тебя, гладит ладошками крошечными… Мать забрать её хотела, спать уложить… Так она – ни в какую! Так и спала с тобой до утра! А утром тебе и впрямь полегчало… Видно, Мишка, родство – это не только кровь. Любовь… она, выходит, не спрашивает про кровь-то.
Мишка снова остановил взгляд на Иришкиных куклах:
- Пусто как, бать…Без дочки – пусто… В доме вот пусто… и во всём свете пусто без неё. А я, бать… Я велосипед ей присмотрел. Думал, в выходной научу… Бать, а как она сейчас… там? Она ж привыкла, чтобы бабушка перед сном искупала её, – вон полотенце её любимое… Ей нравилось, чтобы бабушка завернула её в это полотенце, смеялась: как лялечку!.. А потом – почитать про Умку… Сама уже умеет читать, а любит, чтобы я…
Михаил говорил торопливо, голос его вздрагивал. И отец понимал, что Мишкино горе безутешно…
… Мама с тётей Тосей сидели за столом. Они уже долго сидели, разговаривали и смеялись. Без конца поднимали маленькие рюмочки. Тётя Тося повторяла:
- А как же! Давай, Насть! Надо ж стресс снять! – Вздыхала: – Тяжело тебе пришлось… Представляю. Что, – так и уходил… в летнюю кухню? Каждую ночь?
Иришке давно хотелось спать. Мама раздражённо отмахнулась:
- Иди и ложись! Тётя Тося показала тебе диван? Тебе что, – нянька нужна?
Иришка собралась объяснить маме, что надо искупаться… надеть чистую маечку… Мама подняла глаза к потолку, потом кивнула тёте Тосе:
- Видишь? Какая противная, надоедливая девчонка, – сил моих нет!
Иришка видела, что в кресле сидит белый медвежонок. Медвежонок казался ей очень грустным… Иришка хотела спросить у тёти Тоси, можно ли взять медвежонка, но тётя Тося в это время снова взяла бутылку, и они с мамой подняли маленькие рюмочки. Иришка незаметно взяла медвежонка, вышла с ним в маленькую комнату, забралась на диван. Смотрела в тёмное окно, думала, как сейчас папа грустит без неё… и было очень жалко папу. Иришка прижала к себе медвежонка и горько заплакала…
От слёз стало очень холодно, а тёплого и мягкого одеяльца у тёти Тоси, видно, не было, и Иришка укрылась просто покрывалом, и всё равно пришлось сжаться в комочек…
А утром Иришке очень захотелось в садик. Она вспомнила про беленькое, в горошек, платьице, – как раз сегодня она должна была надеть его. Платьице привезла тётя Лиза, папина сестра. У тёти Лизы – трое мальчишек, а ей очень хочется, чтобы и дочка была, – такая, как Иришка, и тётя Лиза всегда покупает самые красивые платьишки, – для Иришки. Иришка вздохнула: ну, раз в садик сегодня не получится пойти… То хотя бы – манной каши с клубничным вареньем. Бабушка всегда варит ей такую вкусную кашу, когда Иришка не в садике. А тётя Тося дала ей бутерброд с колбасой, а потом они куда-то поехали на троллейбусе, и очень долго ходили по разным магазинам. Иришка устала, спотыкалась… Мама сердито дёргала её за руку:
- Что за наказание на мою голову!
Тётя Тося купила Иришке мороженое. Фруктовое, в шоколаде. А Иришка любила, чтобы из молочка было сделано, как у них в посёлке продавалось, – дедушка ей часто покупал. Мама забрала мороженое, сказала тёте Тосе:
- Ты видишь, какая капризная девчонка!
Тётя Тося посоветовала:
- Отвези её назад. Оно тебе надо?
Мама улыбнулась:
- Надо. Я слишком хорошо его знаю: он изведётся без девчонки. Вот и пусть… изведётся. Как меня изводил, когда спать в летнюю кухню уходил. Он, видите ли… спать со мной… после Веретеникова не хотел. Только ради девчонки решил, чтобы я жила в его доме. Вот и пусть попросит теперь… На колени встанет, – тогда я подумаю!
Потом мама и тётя Тося сидели за столиком в каком-то парке, снова пили вино… Иришку мама усадила на скамейку, строго сказала: сиди здесь! К маме и тёте Тосе подсели два весёлых дядьки, на столе появились новые бутылки. А Иришка смотрела, как мимо парка быстро проезжают трамваи. Один из них остановился неподалёку, и Иришка увидела цифру 10,обрадовалась: она сразу узнала этот трамвай, – на нём они с мамой вчера приехали к тёте Тосе… Значит, на этом трамвае можно уехать на автовокзал… туда, где много автобусов. И спросить у кого-нибудь, где автобус, который едет в их посёлок. Иришка осторожно сползла со скамейки. Один из весёлых дядек обнимал маму, что-то говорил ей на ухо. Мама отмахивалась, смеялась… Иришка пошла, а потом быстро побежала к выходу из парка. Её никто не окликнул, а к остановке подъехал трамвай с цифрой десять. И её подсадил на ступеньку какой-то важный, совсем седой дедушка в очках и с большим коричневым портфелем. Когда трамвай тронулся, дедушка озабоченно оглянулся:
- А мама твоя где? Ты что, – одна едешь?
Иришка весело улыбнулась:
- А мама мне разрешает! Я всегда одна езжу, а мама ждёт меня на автовокзале, мы к бабушке поедем.
Дедушка успокоился, тоже улыбнулся:
- Ну, молодец!
Через несколько остановок он вышел, помахал Иришке рукой. И Иришка ему помахала…
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10
Часть 11 Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15
Навигация по каналу «Полевые цветы»