В преддверии Нового года всего на несколько дней открывает двери старая лавка со стёртой временем вывеской. В ней продаются книги. Не совсем обычные книги...
***
— Пожалуйста… — девичий голос тихонько прокрался по полкам, заставленным старыми книгами, зашуршал слезливыми нотами.
— Милочка, вы уверены? — вежливо увещевал гостью глубокий, бархатистый, но уже постаревший баритон.
— Совершенно… Абсолютно… Хочу, как в кино…
— Но, помилуйте, в кино вам не покажут, что стало после свадьбы, приближения которой вы так желаете.
— Всё равно!
— Милая моя… — баритон скорбно вздохнул, — вы ещё так юны…
— Разве это имеет значение? — прошептала гостья.
— Вам столько предстоит… Взгляните хотя бы вот на это… — и звук выкладываемой на старый прилавок книги мягко отталкивает тишину, — вам понравится, я вас уверяю! Она тоже может стать для вас особенной.
— Это нет… это сложно… Мне сказали вы продаёте книги… Необычные, — гостья уже потеряла трогательную беспомощность, заставлявшую ей сочувствовать. — Они… Они могут всё сделать, чтобы как в романе. Мне нужна одна такая… Про любовь…
— Но деточка…
— Пожалуйста.
— Простите, — баритон откашлялся, — знаете, я могу быть несколько невежливым. Милая, я не продаю свои книги, я их дарю. Но при одном условии…
— Каком? — прошелестел теряющий силу голос.
— Вы обещаете, что прочтёте книгу до конца, от контртитула до последней страницы. Нельзя бросить на середине, только до самого конца, что бы там ни было.
Воздух замер вместе с гостьей: затихли книги, перестав шуршать страницами, замерли и большие напольные часы, позабыв отсчитать следующую секунду.
— Я согласна, — тоненько всхлипнул налитый слезами голосок, выдающий в гостье напуганную девочку. — Я прочту.
— Только до самого конца, какой бы скучной, грустной, несправедливой она ни показалась, — баритон затвердел и теперь стучал металлом латунных часовых стрелок. — Это не всегда просто…
— Но… это история о любви? — робко спросила гостья.
— Несомненно, несомненно. О сильной всепобеждающей любви.
— Тогда я возьму.
* * *
— Владимир Семёнович, — услышал владелец лавки, когда дверь за посетительницей, забравшей дар, закрылась.
— Нонна Александровна, — седоватый благообразный мужчина преклонных лет в старомодном костюме, под которым виднелся полосатый жилет и накрахмаленная белоснежная рубашка, поклонился, чтобы поймать в ладони руку дамы, выступившей из тени магазинчика. — Безумно рад, безумно.
— Вы всё печётесь о беспокойных душах, — глубокий, чувственный голос новой гостьи прошелестел по стенам едва уловимым эхом.
— Что поделать, помогаю, как могу, — вздохнул Владимир Семёнович, любуясь красивыми чертами лица гостьи и тёплыми оттенками на волосах медного цвета, что множили старомодные светильники. Лет сто назад такую женщину обвинили бы в ведьмовстве только за цвет волос. Теперь границы для всех стёрты. К счастью.
— Люди теперь не желают утруждать себя чтением. Что она получила? — Нонна Александровна провела по корешкам книг пальцем с накрашенным ногтем совершенной формы.
— То, чего хотела. Они всегда получают то, что просят. Правда, иногда им не хватает смелости или терпения прочесть книгу до конца.
— Любовь? — усмехнулась Нонна Александровна, и накрашенные губы её растянулись в красивый алый лепесток на мраморном лице.
— И любовь, и испытания, и принца. Всё, чего она желает, но боится признаться самой себе, — прошептал Владимир Александрович, вновь подхватывая ухоженную руку гостьи и прижимаясь к ней губами.
— А для меня? — голос бархатной рукой огладил слух владельца магазина, заставляя вздрогнуть, от предчувствия волшебного, — для меня что-то есть?
— Для вас, уважаемая Нонна Александровна есть… кофе.
— О, турецкий? — оживилась женщина.
— Как вы любите! Прошу, — и владелец магазина галантным жестом пригласил даму в крохотную кухоньку. Единожды щёлкнув пальцами, он заставил светильники погаснуть, а табличка, прижимающаяся к холодному стеклу входной двери, приподнялась, как от ветра, явив на улицу совершенно иное от прежнего начертание: «Закрыто»
— Вы меня балуете, Владимир Семёнович, — с тёплой улыбкой пропела гостья, присаживаясь на раритетный деревянный стул у небольшого стола.
— Кого, если не вас, моя дорогая? — и обладатель баритона потянулся в буфет, чтобы приготовить настоящего терпкого кофе для гостьи.
— И всё же, — Нонна Александровна поставила чашечку на крохотное блюдце, — что за историю вы ей дали?
— Они так ждут волшебства, — Владимир Семёнович промокнул губы салфеткой и отложил белый квадратик в сторону, — и думают, что чудеса в их жизнях — это результат усилий добрых фей. Особенно в юном возрасте, особенно сейчас.
— Простительно заблуждаться в юности, — протянула гостья, поигрывая крохотной серебряной ложечкой. — И что же она получит? Ванильную сказку?
— Да, свою личную историю, — лукаво улыбнулся хозяин, — ей понравится. О чём она будет, девушка определится сама. О всепобеждающей любви или предательской трусости, всё в её руках. Им так мало надо, всего лишь намёк, хотя они стараются убедить себя в обратном.
— Вы волшебник, Владимир Семёнович, — томно пропела Нонна Александровна. — Так тонко чувствовать, что нужно конкретному человеку.
— Да, — тот опустил взгляд, — стараюсь, как могу. И для вас тоже...
— Восхитительный кофе, — вздохнула гостья, — от него снова хочется жить...
— Так живите, милейшая Нонна Александровна, — Владимир Александрович чуть подался к соседке, — Глоток бессмертия для вас... живите следующие сто лет. Надеюсь, ваша история не закончится раньше, чем вы этого захотите.
— Когда я этого захочу, я откажусь от вашего восхитительного кофе, — лукаво улыбнулась Нонна.
— Это будет потеря для мира, дорогая. Огромная потеря. Кто ещё напишет для людей их волшебные сказки?
— Они сами... смельчаки пишут свои истории сами.
Владимир Александрович взял мраморную ладонь гостьи и легонько поцеловал.
— Значит, когда-нибудь мы перестанем быть им нужными? — прошептал он.
— Когда-то да, — согласилась Нонна, — но не сейчас.
— Хотите ещё чашечку кофе? — встрепенулся хозяин.
— Не откажусь, не откажусь.
Воздух в кухоньке загустел от терпкого горьковатого запаха, а старомодная портьера у окна задёрнулась сама по себе, отрезая чужие секреты от остального мира. Книги на полках в старой лавке шуршали, тёрлись переплётами в ожидании смельчаков, что прочтут их до конца и не вернут обратно.
***
Всего несколько дней в году открыта старая лавка со стёртой временем вывеской. В преддверии Нового года владелец её ждёт новых гостей.
---
Автор рассказа: Ольга Морох
---
Меж трех мужчин
― Три? Серьезно? На фига тебе столько?
На добром лице Кати было неподдельное удивление. Она не видела подругу два года, поэтому была шокирована изменениями и новостями, которые они сейчас обсуждали.
― Да. Три. А что? По-моему, вполне удачное и счастливое число, ― усмехнулась Маша, хорошо одетая стройная шатенка лет тридцати, с жестким взглядом. Она не видела смысла это скрывать и даже в какой-то мере испытывала гордость.
― Вот уж от кого я такого не ожидала, так это от тебя! Всегда была такой тихоней, ботаником. А тут на тебе. Такие изменения!
Катя даже прихлопнула в ладоши, демонстрируя свое восхищение.
― Ты так говоришь, как будто сейчас этим кого-то удивить можно. Многие имеют по несколько любовников, да еще и в серьезных отношениях состоят. А я хотя бы никому ничего не должна.
― Да это понятно. Просто обычно так мужики делают. Женщины же хранительницы очага и все такое.
― Все так делают… Просто женщины не кричат об этом на каждом углу.
― Что-то, когда я уезжала в Германию, ты такой распутной не была, ― рассмеялась Катя. Она не хотела задеть Машу, однако другой формулировки в голову не пришло.
Маша слегка скривилась от слова «распутная».
― Называй как хочешь. Просто я устала от двойных стандартов. Мужчина, у которого несколько женщин ― красавчик. А женщина ― ш.алава.
Катя слегка улыбнулась, но поджала губы. Именно так в обществе и считалось. Пережитки патриархата, изжившая себя мораль ― не суть важно, главное, что это осуждалось.
― Но почему я, самодостаточная, успешная женщина, должна подстраиваться под мнение серой массы? Эти люди в большинстве своем ничего не добились. Они замкнулись в свои моральные рамки, которые во всеуслышание называют принципами, и гавкают на других исподтишка. И в большинстве случаев это именно неудовлетворенные своими мужиками женщины, которым проще обвинять других во всех смертных грехах, чем заняться личной жизнью. Обычная зависть, замаскированная под этику.
Сказано было сильно. От Маши так и веяло самоуверенностью и решимостью сломать общественные стандарты. Катя же чувствовала себя слишком неуверенно, чтобы развивать дискуссию.
― Не спорю. Не спорю. Имеешь право! Я ни в коем случае не осуждаю и даже в чем-то завидую.
И было чему позавидовать! Катя была в отношениях уже более трех лет, но перспектива замужества даже не маячила на горизонте. А интимная жизнь… Они уже давно пресытились друг другом, но ничего с этим не делали. Жили вместе просто потому, что было комфортно и привычно. И Катя не могла отрицать, что ей чего-то не хватало. От обыденности ― тошнило. Вот только не было повода что-то менять. Она просто ждала предложения, чтобы двинуться дальше и уже заниматься семьей и детьми. А завести любовника просто не решилась бы. И речь даже не о морали и порядочности, а именно о смелости. О страхе быть пойманной.
― Но как все так сложилось? Два года назад ты и одного мужика завести не могла. А тут сразу трое.