Роль Ницше в философской мысли определяется двумя фундаментальными открытиями. Во-первых, он опознает господство над историей человечества нигилистических инстинктов: враждебных жизни и подавляющих ее самоосуществление сил. Во-вторых, опираясь на онтологию воли к власти, Ницше выдвигает проект переоценки ценностей как средство преодоления “бациллы” нигилизма, оздоровления культуры. Принцип этой переоценки – перемещение точки ценностного отсчета из вневременной, божественной реальности и ниспосланных ей заветов, опознанных как фиктивные и отрицающие жизнь, внутрь вопрошающего и волящего субъекта.
Поскольку онтология воли к власти рисует картину бытия, лишенного божественного покровительства и объемлющего смысла, источник ценностного различения более не может покоиться в вечном и трансцендентном, каковые были признаны опасными заблуждениями. Следовательно, он должен быть перемещен в подвластное времени сущее. Но в какое? В то, которое нас более всего заботит, в то сущее, которое есть мы сами. Ценность ценного теперь состоит в споспешествовании человеческой природе, которая рассматривается Ницше как экспансивное самоосуществление воли к власти, устремленной к абсолютному совершенству и господству. Ходом мысли с неизбежностью диктуется новая великая задача – «высочайшая могущественность и роскошность типа человек», раскрытие высших возможностей жизни и ее неограниченное творческое восхождение [1].
Обеспечение господства режимов жизнеутверждения и активности – вот, таким образом, фундаментальный принцип ницшевского проекта переоценки ценностей, на котором покоится его этика. Мыслитель пишет об этом так: «Я имею счастье – а вместе с тем, быть может, даже и честь – после целых тысячелетий блужданий и заблуждений вновь отыскать путь, ведущий к некоему Да и некоему Нет. Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его. Я учу говорить Да всему, что сообщает силу, что её собирает, что внушает гордость. До сей поры никто не учил ни одному, ни другому: учили добродетели, самоотречению, состраданию, учили даже отрицать жизнь... Всё это – ценности утомлённых. Длительные раздумья над физиологией утомления побудили меня задаться вопросом, сколь далеко мнения утомлённых проникли в мир ценностей. Ответ, к которому я пришел, был предельно обескураживающим – даже для меня самого, знающего толк во всем странном: я обнаружил, что все высшие ценностные суждения, захватившие господство над человечеством, по крайней мере над одомашненным человечеством, восходят к мнениям утомлённых» [2].
Но какая сила может быть соразмерна этой поистине титанической цели переоценки ценностей? Для ответа на данный вопрос Ницше обращается к единственному методу, который был в состоянии оказывать значительное и долгосрочное влияние на пути социального развития. Речь идет о морали, понимаемой философом предельно широко. Именно она созидала индивидуальные и общественные типы, поскольку всякая мораль содержит в себе идеализированные образы личности и модели социальных отношений. «Любая мораль, – подчёркивает он, – которая хоть как-то господствовала, всегда была дисциплиною и выведением определённого типа людей» [3].
В ходе генеалогических исследований философ все более и более укреплялся в заключении, что многие тысячи лет над человеком господствовали силы подавления, ослабления и обесценения жизни, находившие выражение в идеологиях, социальных институтах и конкретных практиках. Как мы помним, основным нервом данного процесса был “платонизм”: перенесение источника бытия, истины, красоты, ценности из действительного мира в мир фикций – божественный, трансцендентный, сверхчувственный.
Его роковым последствием оказалось не просто искажение картины реальности. Судьбой цивилизации стало то, что надуманная и оторванная от реальных условий жизни моральная риторика стала препятствием на пути воплощения высших возможностей жизни, обернулась ее врагом. Пронизанная нигилистическими импульсами культура естественным образом порождала упадочные человеческие типы. До сих пор потенциал морали расходовался главным образом деструктивно: выводился человек нигилистический, пестовалось поругание мира сего и поведенческие паттерны, подавляющие развитие жизни.
Ни одна существовавшая система ценностей, таким образом, не отвечает требованиям натурализации морали. Это касается и новоевропейских идеологий капиталистической либеральной демократии, социализма, анархизма. Несмотря на все различия, Ницше настаивает на их сущностном нигилистическом единстве в идеализации посредственного, реактивного человека (рядового гражданина, рабочего, свободного анархического индивида). Они отрицают природную иерархию, держатся на тезисе, что все люди обладают равными правами, что простые люди своим коллективным волеизъявлением должны уполномочить простого человека управлять обществом. Либерально-капиталистические демократии, социалистические проекты продолжают линию принципиально богословских ценностей, их веру в реактивного индивида. Их мирской, «естественный» идеал есть на деле замаскированное противоприродное и регрессивное явление.
Ницшевский проект переоценки ценностей исходит из допущения, что преобладающие базовые мировоззренческие установки противоречат существу бытия и природе человека и потому может быть назван проектом натурализации морали. И ему были нужны свои герои, зримые этические и антропологические идеалы, которые бы разительно противопоставили старый нигилистический табель о рангах новому. Плоды этой потребности известны нам под именами свободного ума, благородного человека, великого человека и сверхчеловека.
Учитывая внутреннюю согласованность и стройность цельно осмысленного учения Ницше, нужно остерегаться видеть в них художественные образы, исторические или футурологические описания. Свободный ум, благородный человек, великий человек, сверхчеловек – это строгие философские концепты, уходящие корнями в основание ницшевской антропологии и в сердце онтологии воли к власти, которая требует существования каждого из них в их специфичности и самостийности. Важность их для ницшевской мысли демонстрирует и то обстоятельство, что первые три идеала начали оформляться задолго до возникновения собственно ницшевской философии. Они же, тесно сопряженные, скрупулезно разрабатываются мыслью философа вплоть до последнего ее биения. Теперь остановимся подробнее на каждом из них.
Свободный ум
Самоосуществлению жизни, раскрытию ее высших возможностей препятствуют ошибочные представления, направляющие по ложным, хотя и хорошо проторенным путям. Становление человека в обществе склоняет к некритическому восприятию веками копившихся, переплетавшихся и громоздившихся друг на друга заблуждений. Усвоение фикций потустороннего и посюстороннего, повиновение вкрадчивому голосу привычки, потакание недомыслию, обычаю, долгу и расхожим идеалам выкрадывает человека у самого себя. Полнота и богатство бытия невозможны для того, кто коротким поводком привязан к столбу несобственных, узких и поверхностных взглядов, ущербных жизненных форм. До́лжно вернуться к «истинным потребностям» [4].
Как следствие, хронологически первым императивом, сформулированным в собственно ницшевской философии, стало освобождение ума, обретение суверенности, внутренней свободы как условий развития личности. Образ свободного ума воплощает призыв к интеллектуальному отказу от нигилистических предпосылок. Выпестованный в «школе сомнения», свободный ум подвергает ревизии всё, что доселе почиталось полезным и святым, и сверяет с принципом воли к власти. Он исследует методы и условия совершенствования человеческого вида, теоретически оформляя проект цивилизационной реформы. Стоит также подчеркнуть, что образ свободного ума у Ницше зародился именно как критический идеал, и с течением времени значение критического элемента в нём только возрастало. И хотя Ницше порой рассуждает о свободном уме в связи с наукой, содержание этого концепта вовсе не «выстраивается вокруг воспитания и образования человеческого типа, воплощающего научные поиски знания» [5].
Свободный ум есть прежде всего освободившийся ум – это тот, кто осуществил теоретический разрыв с нигилизмом, и в доминировании в нём критической составляющей необходимо отдавать ясный отчёт для корректного понимания ницшевского философствования. Из проведённого ранее анализа вполне очевидно, каким путам надлежит спасть первоочерёдно – это обесценивающие и оскопляющие жизнь метафизические предрассудки, деление сущего на два мира. Но избавление от Бога, крушение высших ценностей чревато умонастроением едва ли менее гибельным – нигилизмом в традиционном его понимании, «пассивным нигилизмом» в более точной формулировке.
Положим, Бог убит. «Но как мы сделали это? – вопрошает Ницше. Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто?» [6]. Из мира исторгается смысл, который нечем более заменить, бытие лишается оправдания, все погружается в тщету. Ценности, превосходящие жизнь, повержены в своем истоке и продолжают существовать лишь по инерции. Еще долго происшедшее не признается таковым, на место старых священных кумиров водружают новых, на труп накладывают румяна и пытаются наполнить жизнью, но распадение личного и социального, скатывание в малокровное, пассивное и равнодушное прозябание неумолимо движутся по своей колее.
Ницше с полной ясностью отдает себе отчет в невозможности преодолеть нигилистический кризис, оставаясь внутренне привязанным к тому месту, где раньше располагался Бог, к сверхчувственному, к трансцендентному. Жизни не нужны оправдания, её смысл в чистой и активной имманентности, в осуществляющем себя до последних пределов творческом волении. Свободный ум есть необходимая, но далеко не достаточная характеристика, поскольку «свобода от» без «свободы для» бесполезна; она даже губительна. Необходимо сформулировать полноценный ответ на вызов нигилизма, отбросив трансцендентные, реактивные, жизнеотрицающие ценности и провозгласить имманентные, активные, жизнеутверждающие, необходимо стать «победителем Бога и Ничто» [7]. В акте полагания новых ценностей свободный ум превосходит самое себя. Он не только сбросивший оковы, не просто победитель, он – созидающий, и это обстоятельство приоткрывает нам два следующих идеала.
Благородство
Почему так происходит, что одним удаётся освободить свой ум, более того, они будто кажутся призванными к этому изначально, другие же явно на это не способны? Почему вообще человек становится тем, кем становится? Для ответа на эти вопросы необходимо обратиться к различию между живым организмом и неживой материей. С точки зрения онтологии воли к власти, оно состоит в том, что живое существо отличает высокая избирательность и пластичность заключённой в нём энергии. Лишь живое нуждается в особых навигационных средствах для ориентации в действительности и в тонком управлении своим маршрутом. Важнейшее из этих средств известно нам под именем инстинкта, который Ницше понимает предельно широко как врожденную и бессознательную установку к поведению.
Способная делать выбор, жизнь подвержена ошибкам. Это значит, что инстинктивные поведенческие шаблоны организма могут управлять его самоосуществлением и более успешно, и менее успешно: продуктивно или контрпродуктивно. Используя традиционную оппозицию, первый тип инстинктов Ницше называет здоровыми, а вторые – больными. Господство базовых здоровых инстинктов, конструктивных режимов властвования Ницше и называет благородством.
Специфика идеала благородства в том, что он сосредотачивает в себе ключевые составляющие здорового функционирования воли к власти на наиболее фундаментальном для живого организма уровне [8]. Вследствие этого, Ницше присущ некоторый биологический детерминизм: «для всякого высшего света, – пишет он, – нужно быть рожденным; говоря яснее, нужно быть зачатым для него» [9]. Ум (сознательный аспект) может проявить свободу, лишь основываясь на соответствующем бессознательном базисе. Этическим императивом, следовательно, благородство является в сугубо производном смысле, так как оно суть врожденное качество, проявляемое или же подавляемое жизнью.
Давая характеристику благородным натурам, Ницше подчеркивает, что им свойственно «инстинктивное созидание форм, штамповка форм; они суть самые подневольные, самые непредумышленные художники из когда-либо существовавших» [10]. Но что такое эта «штамповка форм» и почему она суть признак здоровья, ведь благородство есть именно здоровье? Причина состоит в том, что самоосуществление воли к власти имеет вид учреждения новых схем порядка в окружающей действительности. Подчиняя, упорядочивая явления, до которых она простирается, жизнь тем самым задает им соответствующий своей природе способ функционирования. В знатном человеке воля к порядку особенно сильна, но не сводится к измерению политической жизни. Она активно воплощается в сфере прекрасного. Этим объясняется то первостепенное значение, которое отточенность и художественное богатство внешних жизненных форм всегда имели для аристократической традиции: они суть выражения избытка силы, которая существует, формируя, выражая себя в стиле как особой модели порядка [11].
Упорядочивающая сила воли к власти обращается и внутрь. Человек благородный решительнее применяет к своим поступкам эстетический и этический критерий, он нередко жертвует ради них вульгарной целесообразностью. Его суверенная воля выражает в поступках доминирующие духовные ценности, он устанавливает иерархию целей, порывов и страстей: он «властвует над самим собой» [12]. Благородной натуре присущи строгая самодисциплина и требовательность к себе, переходящие порой в аскетизм, в суровость, холодность, даже чопорность нравов.
Словом, аристократическая поведенческая культура отражает притязание воли на воплощение и даже навязывание желаемых форм. Притязание это не остается в узких границах индивидуальной жизни. Чем сильнее воля в своем сущностном стремлении к безусловному господству, тем больше и тем большую действительность она формирует “по своему подобию” и ставит на ней печать своего закона. «Сильные, властные хотят формовать сами и не иметь вокруг себя ничего чуждого», – констатирует Ницше [13]. И наивысшего воплощения экспансивность воли к власти достигает в утверждении надличностных идеалов, в преданном служении великому замыслу и принципу, когда воля простирает собственный закон до общества, до человечества, до бытия в целом.
Разумеется, нравы реальной аристократии человечества век от века оставляли желать лучшего, и её силы если и превосходили силы “народа”, то большей частью расточались бездарно. Она запятнала себя эксцессами глупости, алчности и жестокости, лишь в виде исключения принося плоды культуры. Ницше прекрасно отдаёт себе отчет в том, как скверно порой расходовался потенциал знати и какому развращению подвергался благодаря тем же праздности, богатству и власти, которые способны при иных обстоятельствах взрастить лучший человеческий тип. И все же он настаивает: «Если нечто высшее оказалось неудачным либо использовалось во зло (как аристократия), это еще не улика против него!» [14].
Ницше убеждён, что аристократия нуждается в реформе, в очищении и перевоссоздании, потому что этот изначально полезнейший социальный институт просто не был доведён до ума из-за человеческого невежества. Аристократия должна превратиться из обычного социального класса с некоторыми многообещающими задатками в физиологический и духовный класс. Это люди, создающие и транслирующие ценности – в отличие от масс, которые лишь пассивно их воспринимают. Им будут свойственны здоровье и избыток, повышенная требовательность к себе, дар творить и повелевать и – что для Ницше особенно важно – забота о будущем, о сохранении определенного типа человека, а не отдельных индивидов. Все это предпосылает его убеждение, что «всякое возвышение типа “человек” было до сих пор – и будет всегда – делом аристократического общества, как общества, которое верит в длинную лестницу рангов и в разноценность людей…» [15].
Ницше считает господствующее положение аристократии не только наиболее желательным, но и наиболее естественным положением вещей. Настоящий благородный человек есть господин от природы, между тем как демократические вожди представляют собой лишь случайных ставленников социума, чье правление основано на иллюзиях и махинациях. И если аристократическая власть «отражает веру в элиту человечества и высшую касту», то «демократия отражает неверие в великих людей и элитное общество: “каждый равен каждому”; “в принципе все мы – своекорыстный скот и чернь”» [16].
Концепт благородства, знатности имеет для Ницше, таким образом, злободневное политическое измерение. Возрождение человеческой культуры, оздоровление личности и общества, объединение Европы и затем всего человечества, всей Земли он связывал с надеждой на рождение и приход к власти «новой, неслыханной, зиждущейся на жесточайшей самодисциплине аристократии», которая совершит на деле ту переоценку ценностей, философским провозвестником которой явился он сам [17]. Трудоёмкий, колоссальный по своей рискованности и амбициозности процесс телесно-духовного воспитания элиты общества будет сопряжен с большими испытаниями. Прежде чем оформиться, новая аристократия должна пройти строжайшую школу лишений и мытарств, выдержать ковку в горниле борьбы. Затем, впервые после смерти Бога, она подарит человечеству цель.
Величие
Благородство, таким образом, есть для Ницше в первую очередь здоровье и доброкачественность фундамента личности, её предрасположений и задатков. Эта сторона нашего «Я» неподвластна каким бы то ни было влияниям, однако бессознательный базис будущих поколений («тело», в ницшевской терминологии) может быть сформирован целенаправленными усилиями. Именно по этой причине социальный проект Ницше, как мы ещё увидим, имеет евгенические ориентиры. Он включает в себя использование методов искусственного отбора (договорные браки), тщательное соблюдение диетических и общемедицинских правил для совершенствования рода, ведь, согласно этой логике, требуется «сначала образовать высшее тело: образ мыслей потом найдется» [18]. Душа, сознание, психика представляются философу блеклыми эпифеноменами бесконечно более сложного и важного физиологического уровня – от его «генетического» здоровья зависит и их функционирование.
Лишь самость человека, его «гранит духовного фатума», как выражается Ницше, устанавливает границы варьирования признаков, содержит в себе набор жизненных возможностей и распределяет вероятности их реализации [19]. То, что в будущем определит судьбу личности, складывается из игры вездесущего случая и влияния наследственности. Если результат этой великой игры оказывается особенно благим, рождается великая личность.
Великие личности, следовательно, суть наследники многих благородных душ. Они наследники «богатства доблести и умений», накопленных сил многих поколений, которые «…путем счастливых и разумных браков, а также благодаря счастливым случайностям… не растранжирились, не распылились, а именно в них, в этих людях, обрели вдруг прочную перевязь и слитное единство воли. Вот так в итоге и возникает человек, неимоверный в силе своей, который требует для себя и неимоверной задачи» [20].
Величие подчиняется всеобщему закону жизни, который заставляет популяции меняться под давлением обстоятельств и передавать изменения потомству. Если изучить генеалогию величия во всей ее многомерности и протяженности, то в ней, по мысли Ницше, откроется «история неимоверного накопления и капитализации сил путем всевозможных лишений, борьбы, труда, продвижений и проталкиваний наверх. Именно потому, что великий человек столького стоил, а вовсе не потому, что он стоит перед нами как чудо, как дар небес или “случая”, он и стал велик» [21].
Следовательно, идеал благородства у Ницше не только входит в состав величия, но и является его непременным условием [22]. Величие основывается на здоровье и силе инстинктов – исходных, иррациональных установок к действию. Такая душа богата ими – и внутренне противоречива. Между её множественными порывами и полюсами, которые могучий индивид оказывается способен подчинить единой воле и поставить себе на службу, существует огромное напряжение. «Величайший человек, – свидетельствует Ницше, – должен бы располагать и величайшим многообразием влечений, и при этом в относительно наивысшей их силе, какую только можно выдержать», он есть лук «огромного натяжения» [23]. Устройство его души не ограничивается светлой частью спектра. Не исключено, что «с каждым прирастанием человека ввысь и в величие он растет также в глубь и в страшное» [24]. Следует потому признать: «у величайших людей, возможно, велики и добродетели, но как раз поэтому велики и их противоположности» [25].
Продолжительная решимость и долговременная логика поведения
Величие в строгом смысле слова, однако, обретается не благодаря широте и богатству благородной души, многообразию элементов и остроте противоречий, а тому обстоятельству, что «совокупность могучих и противоположно направленных инстинктов» присутствует в ней «в связанном, укрощенном виде» [26], за счет упорядочивающей силы, «которая может определить этих великолепных зверюг себе на службу» и без коей они её растерзают [27].
Великий человек, личность предельно концентрированная и сопрягающая цельность с разносторонностью, обладает, поэтому…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Канал в Telegram // YouTube // ВК // Поддержать автора