Прохор Леонидович последнее время бы раздражён чем-то. Резко переменилось его настроение. Лежал молча. Почти не вставал. Ивану было не по себе. Он уже соскучился и по звукам музыки, и по танцам, и по тушёнке. Последнюю неделю ели только кашу. Запасы, которые делал дьякон для своего брата, иссякли. Осталась одна банка консервов. Она стояла на столе. Манила к себе. За пару дней до своего безмолвия Прохор Леонидович порывался её открыть, но потом передумал.
— Прожрали всё, — сказал он с досадой в голосе. — Ладно ты… Солдат с пробитыми мозгами… А я? Старый пень. Нас ждёт светлое будущее и пустой желудок, равенство, братство и зависть близких. Нас всех ждёт только лишь смерть. Она точно придёт, не сомневайся, Иван.
Теперь я точно старый пень. Помру, смети труху и развей по ветру.
И вот уже две недели Прохор Леонидович лежал на одном боку, отвернувшись к стене. Порцию каши съедал быстро. Готовил Иван один раз в день.
Как-то поднялся с кровати брат дьякона, уставился на кузнеца.
— Не понял ты ничего. Придётся словами сказать. Видеть тебя больше не хочу.
Ивана как будто ледяной водой облили.
— Не хо-чу… — голос Прохора Леонидовича перестал быть добрым.
Он со всей силы ударил кулаком по столу, банка с тушёнкой упала, покатилась по полу.
— Вот она катится, и ты катись… На харчах моих окреп, возмужал. Для работы язык не нужен. А мне тебя содержать не на что. Много вас таких нынче. Привыкли к богатству и достатку, а не тут-то было. Руки у тебя целые, пальцы на месте. Ступай с Богом.
В один миг спокойный, отдохнувший от всех своих прошлых бед Иван, погас.
Прохор Леонидович опять прилёг на кровать, отвернулся.
Иван долго стоял на одном месте. Потом огляделся. Вспомнил, что ему и брать-то нечего. Накинул на себя тулуп, потом снял. Повесил обратно.
— Тулупчик-то забери, — проворчал Прохор, — не изверг же я какой-то. И сапоги, что я носил, тоже забирай. Нечего голышом по холоду щеголять.
Иван кивнул.
Только открыл дверь, как услышал:
— Иван, Иван, обожди…
Брат дьякона вскочил с кровати.
Иван уставился на него.
— Ты как работу найдёшь, старого друга навести. Может крошку хлеба подкинешь, или молочка…
Февральский ветер в одно мгновение обдал Ивана холодом, проник под тулуп. Иван поёжился.
Дошёл до калитки, оглянулся. Долго и с тоской смотрел на такой родной уже дом. Вспоминал счастливые минуты. Впереди всё было тревожным, позади спокойным.
Нужно было что-то делать. Время перевалило за полдень, а там и до темноты недалеко.
Зашагал бодро на своих тонких ногах. На улице было безлюдно.
Когда последние дома скрылись за горизонтом, остановился.
Мысленно попрощался с Прохором Леонидовичем и прошлой жизнью.
***
— Кузнец, говоришь, — усатый мужичок с интересом рассматривал лист бумаги, на котором Иван написал коротко о себе. — Нет у меня для тебя работы по кузнечному делу. Ты вот о чём подумай.
У нас тут повадился кто-то ночью из клуба воровать вязаные носки. Бабы партию на выставку навязали, а утром их кто-то спёр. Я, конечно, комиссию вызвал из города. Пусть приезжают, опрашивают. У меня шерсть на вес золота. Обыскивали баб, по кусочку домой носят, а потом своих обвязывают. У государства воруют, значит. Но я глазки-то прикрываю на это. А тут мешок с носками тютю. Сторожем тебя поставлю. Будешь в набат, раз кричать не можешь.
Тут и сторожка имеется. Клубочком свернёшься и поместишься, всё же не на улице ночевать.
Иван кивнул.
— Добро, — произнёс усатый. — Пойдём, каморку твою покажу.
Каморка была бывшим сараем во дворе купеческого дома. Сам дом — двухэтажное здание с резными окнами теперь занимала художественная артель.
— Там чудеса бабоньки творят. Вот где сила! В творчестве! Не зря их мамки научили руками работать. А то ты, знаешь ли, они привыкли к другой работе. Рожать не забывают, а я только и успеваю количество ртов записывать. И когда они только успевают? Два мужика на десять баб, а детей не сосчитать. Тут на днях одна прямо за прялкой родила. Чудеса, словами не передать.
Иван рассматривал дом. Он до боли напоминал дом Полянского.
«Где же сейчас Женька, Мария?» — подумал Иван.
— Ты давай, высыпайся, — отвлёк его от мыслей усатый. — Перестраивайся на ночную жизнь. Чтобы ночью глаза не смыкал ни на секунду. Поймаешь вора, прославлю на весь район.
Ночь была звездной. Ветер утих. Иван ходил вокруг дома, прислушивался к посторонним звукам. Неподалёку лаяла собака. Первая ночь прошла без происшествий. Наутро усатый открыл дом, всё проверил, присвистнул:
— Сегодня всё на месте. Завтра посмотрим. Я тут слух пустил, что завезли нам парчу конфискованную. Жди ночью гостей.
Ивану было страшно. Он даже представить себе не мог, как он будет ловить воров. Для обороны усатый дал острую палку да топор.
Днём неплохо было бы выспаться. Но сон к Ивану не шёл.
Из купеческого дома лилось разноголосье. Работницы пели. Начинала одна, другие подтягивались.
Иван встал на крыльце, прислонился ухом к двери и поплыли перед глазами воспоминания.
Патефон в доме Прохора Леонидовича, его оды тушёнке.
Иван шевелил губами:
— Же-нь-ка, Жеее-нь-кааа
Мой цветоооок!
Спелый в поле
Колосоооок!
Же-нь-ка, Жеее-нь-кааа
Отзовиииись,
Пред Иваном появиииись!
— Эй, — услышал он, — уснул что ли?
Усатый мужичок похлопал Ивана по плечу.
— Иди спать к себе, ночью преступника упустишь, на тебя кражу повешу, так и знай. Мне тут лодыри не нужны. Я за эти носки чуть в Сибирь не отправился.
Иван кивнул, побрёл в свой сарайчик. Ворочался, часто вставал, подкидывал в печь дрова.
Выспаться не удалось. Когда стемнело, глаза стали смыкаться. Тёр их руками, обмывал водой. Вышел на улицу.
Песни в бывшем купеческом доме стихли, огоньки погасли.
Иван про себя считал сколько раз обошёл дом. Почувствовав усталость, присел на крыльцо.
Склонил голову и уснул. Проснулся от душераздирающего крика. Вскочил. Сердце бешено колотилось. Дверь в дом была распахнута.
Там внутри кто-то истошно орал. Кажется, орали двое, а возможно и трое.
Иван не мог даже сдвинуться с места. Залаяли собаки. Из домов стали выходить люди. Во двор купеческого дома не входили. Столпились у калитки.
Гудели, что-то кричали Ивану. Тот стоял, не двигаясь. Истошный крик усиливался. Когда усатый пробежал мимо в дом, Иван очнулся. И последовал за своим работодателем. В бывшей гостиной, а ныне помещении, где стояли прялки, на полу лежали два подростка. Они кричали и неистово били руками по полу. Руки были в капканах.
Продолжение тут