Деревня гудит, к таверне стягиваются разбуженные зеваки и старики. Через окно видно толпу, Орландо пьёт в комнате, прислушиваясь к перетолкам. Напротив сидит Калима и Винченцо, Крас спит в своей комнате с кинжалом в обнимку. На первом этаже продолжают уборку, выносят порубленную мебель. Выживших купцов и работников отвели к деревенскому лекарю. Девушка сбивчиво рассказывает, часто оглядываясь на Винченцо и сжимая подол платья.
Душители облюбовали эту таверну давно, ещё когда был жив старый халиф. Они нанимались в охрану караванов, прибивались к группам путников или вот как она, притворялись чтобы втереться в доверие. Раз в год ночью в таверне душили несчастных в жертву Кали, жестокой богине с чёрными руками. После тела хоронили в ямах, вырытых ритуальными мотыгами. Молодых женщин и детей не трогали, первых продавали, а вторых... вторых брали на воспитание. Собственно так Калима и попала к ним. Ей почти повезло, родители были из Александрии Индийской. Города основанного великим полководцем древности, среди джунглей. Почти родич душителей, потому к ней относились... почти хорошо. Даже закрыли глаза на две попытки побега.
Только предупредили, что третья будет последней и её уже ничто не спасёт. Пхасингары есть везде, они знают всё! Куда бы ты ни пошёл, за твоей спиной окажется смуглый Чистокровный с шёлковым шнурком и серебряной монетой на нём. От них нет спасения, нет надежды...
— Не было... — Поправилась девушка, впервые за разговор обратив взгляд на Орландо. — Но если воплощение Муругана-Сканды... Джаггернаут, возьмёт меня под защиту... возможно тогда они отстанут...
Орландо глотнул вина, едва смочив кончик языка, глянул в чародейские зелёные глаза. Рот девушки кривится, на щеках блестят влажные дорожки, Винченцо приобнял за плечи, гладит по волосам, Калима жмётся к нему. Толпа за окном потихоньку расходится, ночь затихает, возвращаясь к сонливой безмятежности. Парень отставил кружку, взгляд голубых глаз стал холодным и колючим.
— Сколько?
— Что?
— Сколько жизней на твоей совести?
— Сорок пять. — Отчеканила Калима, не отводя взгляда. — Они приходят ко мне во снах каждую ночь!
— Сорок пять человек. — Задумчиво сказал Орландо, проводя пальцем по краю кружки, как по бокалу. — Зачем мне тебя защищать?
— Брат! — Воскликнул Винченцо.
Орландо оборвал взмахом ладони, откинулся на спинку стула, продолжая смотреть в зелёные глаза.
— Пусть говорит она.
— Я... я хочу жить!
— Они тоже хотели. — Сказал Орландо, касаясь навершия рукояти указательным и средним пальцами. — У них были планы, семьи, радости и печали. Мало кто хочет умирать. Даже мышь отчаянно хочет жить.
— Я хочу жить правильно... хочу искупить свои грехи!
Девушка отвела взгляд, спрятала лицо в ладони, плечи мелко затряслись, и голос прервался судорожными всхлипами. Меж пальцев на пол под ноги закапали прозрачные слёзы. Винченцо поднялся, встал между ней и Орландо, насупившись и расправляя плечи.
— Орландо, у тебя нет права судить её! Вспомни, скольких убил ты! Хотя бы примерно!
Мечник вздрогнул, непонимающе посмотрел на брата. Винченцо наклонился, упирая руки в стол.
— Не помнишь, оно и немудрено! Да этим мертвецами можно замостить все дороги Рима! А ведь у них тоже были семьи, радости и печали! Они точно не хотели умирать! Отчаянно желали жить, а потом пришёл ты! Что, скажешь цель оправдывает средства?! Что они все заслужили смерть? Что у них не было права на искупление?
— У большинства. — Угрюмо ответил Орландо.
— У тебя руки по локоть... нет, ты весь залит кровью! Не отказывай ей в искуплении! Пожалуйста! Я прошу тебя, как брата.
Орландо умолк, медленно отвёл взгляд и вцепился в кружку, сдавил до белых костяшек. Действительно, сколько крови у него на руках? Он сбился со счёта после десятого трупа, в девять лет...
— Хорошо. Она может ехать с нами, но в случае чего, отвечаешь за неё ты.
— Спасибо!
Винченцо порывисто обнял брата, взял подопечную за плечи и бережно вывел из комнаты, закрыл дверь за собой. Орландо плавно поднялся, отхлебнул из кружки, замер и поставил на стол. Схватил кувшин и подошёл к окну. На чёрном небе щедрой рукой рассыпаны блестящие крупицы, перемигиваются, сияя холодными цветами, от морозного белого до льдисто-голубого. Узкий серп луны нависает над деревней бессильный разогнать темноту меж домов, похожих на глиняные кубы. Орландо сделал большой глоток, поднял руку и посмотрел в ладонь. Медленно сжал кулак, стиснул с такой силой, что ногти впились в кожу, разжал по одному пальцу.
Когда в последний раз ощущал угрызения за убийство? Проклятье, он даже не помнит, что это за чувство такое... разве что, когда убил Серкано? Нет... это было опустошение, будто из него разом вырвали потроха и бросили под ноги. Боль, горечь, ненависть... но не сожаление.
Что вообще такое «сожаление»?
- Подписывайтесь на канал, ставьте большие пальцы. Спасибо!