После уличной жары, находиться в прохладной прозекторской было даже приятно. Митя постоял в коридоре, вслушиваясь в голоса, доносившиеся из-за двери. Говорили двое. Митя постучал в оббитую железом дверь и вошел.
-Ааа, вот и помощник пристава! - радостно обратился к нему сухонький пожилой доктор, - Вот, молодой человек интересуется, когда они смогут забрать тело? – он указал жестом на светловолосого человека, по виду иностранца.
Митя совершенно ничего не понял из речи доктора, но, напустив на себя начальствующий вид, гаркнул:
-Не могу знать!
-Но как же так?! Нам необходимо решить вопрос с отправкой тела на родину! А ни один чиновник в этом городе не может сказать мне, когда отдадут нашего бедного Курта!
Точно иностранец, но по-русски неплохо говорит – подумал Митя, - Курт, Курт…
- Не тот ли это Курт, что был найден мертвым в ростовском поезде?
- Тот самый – доктор и иностранец кивнули одновременно.
- А вы ему кто будете? – Митя с подозрением разглядывал молодого человека.
- Ах, простите, я не представился! Ян Петерс, инженер. Курт работал под моим началом. Прекрасный сотрудник и такая нелепая гибель!
- Петерс?! Я просил бы вас оставить свой адрес, в ближайшее время вам необходимо будет прибыть в участок и дать показания? Что касается тела, то следственные действия еще не окончены! Вам придется подождать!
- Я уже дал показания полиции. Ничего более добавить к ним не могу – холодно отчеканил Ян, в отчаянии махнул рукой, и, бурча под нос немецкие проклятия, быстрым шагом вышел из прозекторской.
- Ишь, какой! – протянул Митя
- Привыкайте, Дмитрий Михайлович! Родственники еще и не такое вытворяют, - с лукавой усмешкой промолвил доктор, протянув Мите широкую мозолистую руку:
-Далгат Магомет Магометович!
-А откуда вы меня знаете? – удивленно промолвил Митя.
-Ну, а что тут сложного? Единственное вакантное место в полиции было под началом Иван Ефимыча. Значит вы помощник пристава. – Далгат облачился в кожаный фартук и вернулся к прерванному вскрытию, - Ко мне заходили первый раз, значит новенький, а то, что зовут вас Дмитрий Михайлович Козьмин, так это в газетах напечатано было. Логика, молодой человек, царица наук. Без нее в медицине делать нечего. Как и без наблюдательности. Я бы на вашем месте, допросил бы хорошенько нашего гостя, он может быть один из самых ценных свидетелей убийства.
Митя было бросился догонять иностранца, но вникнув в слова доктора резко остановился:
-Убийства?!
-Именно, молодой человек. – Далгат кивнул на лежащее перед ним тело.- Самое натуральное убийство. Ему свернули шею.
Митя кинул взгляд на располосованный труп, и его замутило. Он только кивнул и отошел подальше.
-То есть, вы хотите сказать, что он не сам упал с поезда…
-Неет – засмеялся Далгат, - не сам. Ему явно в этом помогли. Вот, смотрите, рана на голове: такие повреждения бывают от удара тупым предметом, причем били сначала спереди, а потом ему проломили череп сзади. Впрочем, вторая рана может быть следствием падения на рельсы. Но вот тут, на шее, еле видные, но все-таки это однозначно следы пальцев. Его душили. А потом ударили в лоб. И вот еще: идите сюда! Что вы так далеко встали?
Митя подошел, стараясь смотреть на руки доктора.
- Вот видите, еле видные следы? Ну, смотрите же! Вот тут, след и царапина. Далгат нетерпеливо подтолкнул Митю к железному столу, требуя, чтоб тот внимательно посмотрел на едва заметные борозды.
- Убивец наш ходит с кольцом!– азартно протянул Далгат, подавая Мите увеличительное стекло и подталкивая еще ближе к телу. Митя подался вперед, и взору его предстало вывернутое человечье нутро. Митя отшатнулся, борясь со спазмом, сковавшим живот, упал на колени, и его стало рвать желчью на белый кафельный пол.
***
Беляевский переулок оказался недалеко. Собрав в саквояж документы и фотокамеру, Мария вышла из гостиницы и окунулась в городскую суету. Все здесь было удивительно и ново. По улице сновали лотошники, толкал свою тележку водовоз, то тут, то там мелькали черкески горцев, чиновничьи сюртуки, поблескивали на солнце армейские погоны. Мальчишки-газетчики прохаживались туда-сюда, выкрикивая зычными голосами военные сводки. Из-под колес пролеток, копыт лошадей взвивались сухие облачка пыли. С гиканьем и перезвоном пронеслась почтовая карета. Вдоль бульвара тянулись двухэтажные, по большей части кирпичные дома, над массивными деревянными дверьми, нависали кованые узорные карнизы. Иногда, посреди тротуара можно было наткнутся на опорные столбы балконов второго этажа, широко отступавших от фасадов и дававших благодатную тень.
Следуя объяснениям гостиничного швейцара, Мария свернула направо и медленно пошла вдоль бульвара, рассматривая витрины. Чего тут только не было. Башнями возвышались за стеклами отрезы атласа и бархата, стояли корзины шерсти, ниток, завораживали черным глянцем зингеровские аппараты. Тут же висели невообразимые расписные азиатские халаты, легчайшие китайские шелка и шифоновые накидки. За ними последовали лавки с сахарными головами, обернутыми синей бумагой, суконными мешками, наполненными до краев рассыпчатым чайным листом и жестяными чайными коробками. После шла фуражечная мастерская и шляпный магазин, предлагавший по случаю жаркой погоды изумительные дамские шляпки из итальянской соломки; куда-то вниз вели ступеньки над которыми красовалась вывеска “погреб русских вин В.Е. Карибова“; далее шла витрина, заполненная всяческими оборками, кружевами, шапками и роскошными меховыми боа, посреди всего этого великолепия стоял манекен облаченный в обворожительное по своему крою и украшению подвенечное платье. Полюбовавшись на расшитое бисером платье, Мария прошла цирюльню и фотографический салон, хвастливо подмигнувший ей новинками техники и подарочными альбомами в сафьяновых и кожаных переплетах. Пообещав себе вернуться сюда позже, девушка перешла новехонькие трамвайные рельсы и вышла на бульварную аллею, засаженную могучими платанами. Вскоре она оказалась на небольшой площади, запруженной повозками, пролетками, дрожками и фиакрами. Посреди нее возвышалась кирпичная водяная колонка. Слышался шум воды, храп лошадей и ругань извозчиков. Обогнув извозчичью биржу, Мария остановилась, залюбовавшись причудливым зданием, богато украшенным античными скульптурами. Дальше, если верить швейцару, путь ее лежал мимо залов общественного собрания, украшенных помпезной вывеской «гостиница Бристоль», затем она миновала массивное здание театра и, свернув налево, вышла на Ремесленную улицу.
Медленно, словно выжидая, пока девушка уйдет на некоторое расстояние, за ней последовала черная двуколка с поднятым кожаным верхом. Прежде чем, Мария успела заподозрить неладное, кучер хлестнул поводья и лошадь с хрипом рванула вперед. Мария лишь в последний момент успела отпрыгнуть и вжаться всем телом в ворота какого-то дома.
-Сумасшедший! – фыркнула она, провожая взглядом уносящуюся вниз по улице двуколку.
***
Из прозекторской Митя вылетел чуть не кубарем. Несмотря на уверения доктора, что страшного ничего не произошло, и с непривычки, а особенно с голоду с человеком еще и не такое случается, Митя чувствовал себя прескверно. И дело даже не в том, что нутро его все еще скукоживалось, во рту стоял горький резкий привкус, а перед глазами маячило кровавое месиво. Нет, все это было не страшно. Больше всего Митю мучило отчаянное чувство стыда. Он выскочил на госпитальный двор, богато засаженный деревьями меж которых краснели одноэтажные корпуса. Пройдя по дорожке на подкашивающихся ногах, он свернул в сторону, привалился к дереву, и, глубоко вздохнув прокаленный летний воздух, потер ладонями горевшие щеки.
Ну, надо же, так опростоволосится! Да, какой из него, к черту, полицейский. Разнюнился, как баба какая-нибудь. Тьфу! Что ж за день такой! Сплошные неприятности!
Митя постоял немного, посматривая на дверь покойницкой: не вернутся ли, да не попросить прощения у доктора, но потом все же решил, что, вернувшись, предстанет в глазах эскулапа совсем уж размазней. А потому, с досады сорвав с головы фуражку, разбитый и раздавленный, он поплелся к выходу. Все настроение и радость его, что перепало, наконец, стоящее задание улетучилась, уступив черной меланхолии. Митя вышел с территории госпиталя. В душе он понимал, что Котляревский ждет его с докладом, да и Иван Ефимыч по головке не погладит, что он так долго возится с пустяковым делом. Но Мите было уже все равно. Из полиции его точно выгонят со свистом, и придется, наверное, куда-нибудь уехать, а то так и будут тыкать пальцем и хихикать вслед. Впрочем, что-то он да узнал: и с жандармом поговорил, и к доктору попал. Авось Далгат и пожалеет его, да не скажет никому про минутную Митину слабость. Поморщившись от неприятных воспоминаний, Митя все ж таки чуть повеселел. Что там доктор говорил?
Митя вышел из ворот госпиталя, на секунду замешкался, решая с чего начать, и быстрым шагом двинулся вниз по улице.
В сыскном его встретили холодно, но рапорт жандарма все-таки показали. Митя тихонечко его переписал себе в блокнот. Пусть себе будет, вдруг понадобится. Ничего нового в рапорте не было. Разве что внимательно Митя перечел описание места происшествия, которое живо ему представилось: вагонный тамбур, оторванная ткань мундира на ручке распахнутой двери, сама дверь. Ни о каких вмятинах, подозрительных пятнах, и прочих важных вещах в рапорте сказано не было. Неужто не нашли ничего? Была тут и записка Войшицкой. Митя несколько раз пробежал ее глазами, да подивился как ясно и четко излагает барышня. Тут бы и жандарму поучится не грех. Надо бы разыскать ее. Обрывок ткани тоже присутствовал, хоть и пришлось его выспрашивать у старого сыскаря. Тот упирался, но все ж таки вытащил из несгораемого шкафа улику, обернутую грубой рогожей. И пока Митя рассматривал кусок, он все ворчал и гремел ключами. Клок был рваный с одной стороны, треснутая ткань бахромилась на разрыве тонкими нитями, с другой же была аккуратно подшита. Митя легонько, только бы не заметили, пощупал ткань и аж присвистнул. Ох, ты! Мягкая. Тонкий коверкот. Такой при всем желании тут не сыщешь. Разве что в столицах, может быть. Не бедный иностранец был. Сразу видно. А все ж коверкот ткань прочная, это ж какая сила должна быть, чтоб разорвать ее? Митя одернул мундир, и распрощавшись с сыскными, вышел на улицу.