И вот я в семье Шапошниковых. Дождь за окном перестал моросить, но мне уже не до него. В это время в Сталинграде на семейный праздник собираются дети и внуки Александры Владимировны Шапошниковой, вдовы известного инженера-мостостроителя. Вот тебе и элита советского общества. У вдовы три дочери. Почти, как в пьесе Чехова. Зовут их: Людмила, Мария (Маруся) и Евгения. Чеховских сестёр они напоминают только лишь своим количеством. Живут порознь. Старшая сестра, Людмила – в Казани, в эвакуации. Её муж физик-ядерщик по фамилии Штрум. Есть дочь и сын от первого брака.
- Вот оно! – думаю я. – С этого физика и начнётся самое интересное в книге.
Эпоха физиков и лириков уже прошла, но её отголоски успели донести до меня фамилии Капицы и Ландау. К тому же я видел фильм «Девять дней одного года» и начал подозревать, что в романе вот-вот появится героиня, похожая на актрису Лаврову. Сам физик-ядерщик посетить страницы романа не спешит, и я читаю о его родственниках.
Средняя сестра, Маруся, живёт рядом с матерью в Сталинграде. Её муж, Степан Фёдорович, - директор Сталгрэса. У них есть дочь – Вера. Ей восемнадцать лет. Они жили в большом доме, примыкающем к электростанции, но с началом летнего немецкого наступления перебрались в квартиру к Александре Владимировне, да ещё пианино с собой прихватили. Отмечаю, что вдова живёт в трехкомнатной квартире не одна, а с внуком Серёжей. Чей же он сын? Автор не раскрывает этот секрет. Итого, я уже насчитал пять человек.
Но вот появляется и третья сестра, младшая, – Евгения Николаевна, на которую я сразу же навешиваю ярлык «светская штучка». Она закончила факультет живописи Московского художественного института, вышла замуж за работника Коминтерна Крымова, который старше её на тринадцать лет, в один декабрьский день бросила его, уложила вещи в чемодан и уехала к матери. Но не все так просто. Позже выясняется, что у Евгении Николаевны появился мужчина. Некто Новиков, полковник, между прочим. Евгения Николаевна пишет странные картины. В духе Матисса, может быть. В Эрмитаже я ещё не был, но репродукцию картины «Разговор» в каком-то потрёпанном журнале успел заметить. Неужели для того чтобы написать такое полотно нужно кончать факультет живописи?
Несмотря на то, что все три сестры находятся не в Москве, они не сидят на крыльце старого деревенского дома и не стонут:
- В Москву, в Москву!
Москва только что остановила нашествие Гитлера и отходит от ран.
Чтобы не путать героев книги недоумённым мысленным восклицанием: а это кто? я начинаю рисовать в уме некую схему, напоминающую паутину, в центре которой вдова Шапошникова, потом её дочери, от которых в разные стороны расходятся лучи к различным родственникам, друзьям, знакомым и сослуживцам. Неприкаянным остаётся лишь внук Александры Владимировны Серёжа. Он же племянник и двоюродный брат чётко обозначенных персонажей из семьи Шапошниковых. Непонятно, кто его мать и отец. Позже писатель вскользь разъясняет происхождение этого внука. Любопытно, в издании романа с купюрами присутствует ли этот герой? Вполне возможно, что его вычеркнули из семьи и вообще из текста строгие цензоры литературы социалистического реализма. Ну, это я сегодня такой умный, а тогда мальчик Серёжа, глотается моим воображением без утомительного пережёвывания.
Роман меж тем, мчится дальше на всех парах. В квартире Шапошниковых на семейном празднике присутствуют и другие герои. Я успеваю отметить торопливым взглядом старого большевика Мостовского. Странный тип. Он кажется высеченным из гранита или отлитым из бронзы, кому как нравится. Его вывезли на самолёте из блокадного Ленинграда в 1942 году. Зачем? Может быть, вот этот самый Мостовской будет главным героем романа? Пока же, читая о нём, возникает мысль (и возникает неоднократно) о том, что если б Ленин не умер, и у власти остались члены его старой гвардии, то Гитлер был бы уже давно арестован, а третий рейх именовался ГДР. Однако, мне непонятно, кто же тогда у власти, и почему старые большевики допустили визгливого фюрера до Волги? Василий Гроссман оставляет пробел в графе ответа на этот вопрос. Я еще не знаю, что ответ будет получен лет этак через пятнадцать во второй части романа под названием «Жизнь и судьба». И верным ли будет этот ответ?
Зато я узнаю о внуке Серёже. Оказывается, у Александры Владимировны был сын Дмитрий. Он еще мальчиком воевал с Колчаком, потом окончил Свердловский университет и стал большим начальником. Ещё один старый большевик! Только вот вдруг этот Дмитрий, с шестнадцати лет, защищавший Советскую власть, вдруг оказался заговорщиком, был разоблачён, арестован и отправлен в такое место, куда можно добраться лишь по морю на катере. Мать Сергея тоже была арестована. Странно всё это. Идёт война народная, а на арьерсцене маячат какие-то заговорщики. О которых потом в романе ни слова.
И вот уже возникает статный красавец полковник Новиков, который, без всякого сомнения, влюблён в красивую Евгению Николаевну. Так влюблён, что является в квартиру Вавиловых среди ночи, покапризничав немного отправляется в ванную, а своего водителя оставляет на улице охранять машину и спать в ней одновременно. Красноармейца жалко, но Новиков сметает жалость, как танк сносит с дороги брошенный автомобиль. Автомобиль летит в кювет с писательского стола, а незваный гость снимает портупею, револьвер и гимнастёрку с четырьмя малиновыми ромбами. Ему помогает Серёжа. Автор ещё много чего сообщает о Новикове, но я запоминаю лишь то, что его начальник генерал Быков – болван. Даже не помнит имена своих подчинённых. А Новиков помнит. Как же зовут этого Новикова? Имя его пока что теряется в пороховом дыму сражений. Ясное дело, что полковник Новиков скоро сменит генерала Быкова на посту командира и отправит нерадивого начальника для начала на гауптвахту.
С каждой страницей паутина персонажей и связей между ними растёт. На первый взгляд кажется, что автор каждому новорождённому герою уделяет пристальное внимание. Но это только на первый взгляд. На самом деле роман представляет собой широкое панорамное полотно, наподобие Бородинской панорамы, только написанное размашистыми мазками импрессиониста. Вот идёт один из героев. Отчётливо виден его пол, образование, состав семьи, текущие проблемы, но не видно лица, рук, ног, глаз, не чувствуется его запах. Лишь силуэт в облаке мыслей и слов проходит передо мной и исчезает в небытиё. Даже красавица Женя Шапошникова (все так говорят!) запоминается мне тем, что одевается плохо и носит стоптанные туфли. Каков простор для фантазии! Напрасно я ищу хотя бы маленький штрих к её портрету. Такой штришок, чтобы запомнился на всю жизнь. Это я понимаю сейчас, но и тогда, много лет назад, мой незатейливый вкус уже был отравлен изображением небольших усиков над верхней губой у маленькой княгини, описание которой было выхвачено мной из великого романа. Романа я в то время еще не читал, но слышал отдельные главы по радио, после передачи «В рабочий полдень». Она умерла от родов под безжалостным пером своенравного гения, но усики эти и вздёрнутая губа несчастной женщины волнуют моё воображение до сих пор. Ах, как хороша, должно быть, была маленькая княгиня Елизавета Карловна Болконская!
Однако я увлёкся и совсем забыл упомянуть, что Крымов – батальонный комиссар, что соответствует званию полковника. Так что красивой Женечке придётся выбирать между двумя равнозначными фигурами. Хотя, Крымова она уже бросила, но после этого денег в долг просила и отдала. А Новикову…А с Новиковым она ещё не целовалась. А это что-нибудь да значит. Для меня, а не для полковника. Поцелуются или нет? Так думаю я над спешащими буквами, и книга понемногу тает под моим горящим взором.
А тем временем немец подвергает Сталинград первым бомбёжкам. Дрожит земля, горят и рушатся дома, люди прячутся в бомбоубежища. Гибнет Маруся. Почти сразу. Не может такого быть, чтобы из большой семьи Шапошниковых никто не погиб. Маруся – первая. События развиваются стремительно. Уходят на фронт Сергей, сын Маруси, и Анатолий, сын Людмилы от первого брака. Отец Анатолия Абарчук – пламенный большевик. До того пламенный, что оставил семью, узнав, что Людмила отказалась назвать сына Октябрём. И снова червоточина пыталась поразить семью Шапошниковых. Имя Абарчука упоминалось в связи с крупным строительством где-то в Западной Сибири. И вот в 1936 году Людмила узнаёт, что её бывший муж арестован как враг народа. Я на мгновение останавливаю чтение и задумываюсь. Что за семейка преступная? Уже третий злоумышленник за сто двадцать страниц текста объявился.
А вот второй муж Людмилы Николаевны Виктор Павлович Штрум уж точно не враг народа. Он физик-ядерщик, член-корреспондент Академии наук. Этот положительный герой должен нечто такое изобрести, чтобы что? СССР выиграл войну. Этот факт мне известен. «Катюшу» изобрёл Флёров – таково было моё ошибочное убеждение. Что поделаешь, - неуч. Хотя, вряд ли кто-нибудь из моих сверстников знал имена изобретателей этого легендарного оружия. Что же должен был изобрести Штрум? Вероятно, нечто сверхмощное, способное остановить немецкую машину на подступах к Сталинграду.
Стыдно вспомнить, как я безрезультатно искал на карте Советского союза город Сталинград. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что этот город носит уже другое название.
Удивляюсь я не долго. Танки рвутся к Волге, ревут самолёты, воют падающие бомбы, гибнут люди. Один из немецких танков громыхает мимо меня в обрывках женской одежды и человеческого тела. Мерзкая подробность. Хорошо, что я дома на диване, а не в ткани этого жестокого романа. Можно отложить книгу в сторону, осмотреться и прислушаться. С улицы в комнату проникают длинные тени акаций, растущих под окном, слышатся мальчишеские голоса, кто-то усердно колотит футбольным мячом о стену соседнего дома.
Новое потрясение ожидает меня – большевик Мостовской попадает в плен к немцам. Сдаётся без боя, даже не ударив никого ногой в пах и не сплюнув выбитые зубы на землю. Значит, он не будет главным героем. Кто же тогда?
Может быть, Крымов? Он выводит своё подразделение из окружения. С ним советуются бойцы и командиры. Но он ни разу ни в кого не стреляет. Хоть бы одного фрица застрелил или удавил голыми руками. Верю, что кого-нибудь ещё задушит. А пока что он отличается в поисках горючего. А ёще к нему ночью, на сеновал приходит красивая женщина. Может быть, даже красивее Жени. Крымов в ночи рассказывает своей гостье о том, что Женя его бросила. У женщины нет имени. Есть возраст – она молода. У неё белая шея и кофточка. Она шепчет быстро и страстно; зовёт Крымова к себе. Дома у неё вино, сливки, мёд и свежая рыба. На этом месте я останавливаюсь и перечитываю страницу заново. Не пропустил ли чего? Нет, не пропустил. Сладко читается. Но мало. Да ещё сухарь Крымов отвергает красавицу:
« - Я солдат. Не надо мне сегодня счастья».
- Не зря его Женя бросила. – Это уже добавляю я современный. – Мог бы адресок хоть у девушки взять.
Любопытно, что Крымов и Новиков оказываются в Москве. Оба ждут нового назначения. Только Крымов, слабак, валится с простудой и высокой температурой, а Новиков терпеливо ждет и получает под командование танковый корпус. Значит, главным героем будет Новиков! В Москве оказывается и Штрум. Не хочет уступать это почётное звание. Штрума зовут Виктор Павлович. Он получает письмо от матери, которая находится в концлагере. Могло ли такое быть? Впрочем, в беллетристике всё может случиться. Письмо последнее. И Виктору Павловичу и его матери понятно, что они больше не увидятся никогда. В письме есть строки о том, какими подлыми могут быть люди по отношению к своим собратьям, попавшим в беду. Я еще не знаю, что такое холокост, но отношение простых советских людей к евреям в оккупации вызывает бессильную злобу.
Мелькают лица и люди. Новиков обзаводится старшим братом, именем и отчеством. Пётр Павлович он. Крымов получает от автора младшего брата и встречу в Москве с красивой замужней женщиной по имени Нина. Они встречаются каждый вечер, гуляют по городу, ходят в Нескучный сад и даже в кино на фильм «Леди Гамильтон». Перед расставанием они пьют вино в квартире у Виктора Павловича. У него кружится голова. Не от вина. Штрум целует Нине руки. Какие они эти руки? Тёплые или холодные? Бьётся ли пульсом жилка на запястье? Вдруг приходит Новиков и всё портит. Нина скоро исчезнет со страниц книги навсегда. Зачем она появлялась? Еще один мазок масляной краской по холсту панорамы. Новиков бесстрастно отмечает: «красивая молодая женщина». Я верю и хочу, чтобы Нина снова появилась на страницах книги.
Сейчас, когда я пишу эти строки, мне кажется, что героев в романе Василия Гроссмана гораздо больше, чем у Льва Толстого. Персонажей «Войны и мир» я могу без повторения вспомнить человек пятьдесят, и то вместе маршалами и генералами Наполеона. Население Сталинградской эпопеи Гроссмана в моей памяти отложилось в количестве не меньшем, что сто человек вместе с такими восклицаниями: «ну, этот, как его…да эта же, которая…». Писатель постоянно добавляет солдат, офицеров и генералов в окопы Сталинградской битвы; а так же рабочих, мастеров и начальников различных рангов в военный тыл, - но на передовую романа. Вместе они должны победить.
Противник тоже не малочислен. Мелькают генералы, офицеры и солдаты. У них есть жёны и дети. Летают самолёты, мчатся штабные лакированные автомобили. Гитлер вписан в панорамное полотно достаточно отчётливо. Я даже вижу, как у него отвисает верхняя губа, когда он наклоняется над картой. Я всё о нём знаю: маньяк, душегуб, разбойник, злодей. Но его персонаж не трогает моё воображение настолько, чтобы я задохнулся от ужаса и ненависти. Почему? Может быть, потому что он давно и прочно проклят миллиардами людей, и на него некуда больше ставить клейма? Может быть, время замыливает навешенные на него ярлыки? Художественный ли это вопрос? И какова должна быть сила художника, чтобы в полном объёме показать омерзительность этого персонажа? Я не знаю. Его почему-то чаще показывают в кино смешным. А вот тень презрения к вполне положительному персонажу секретарю обкома Пряхину я чувствую сквозь невнятные, слегка расплывающиеся строки о том, как он внимательно расспрашивает у своего помощника о каком-то месте за Волгой:
« - Ну, как доехали? – спросил Пряхин.
- Хорошо, Иван Павлович. Как переправился через Волгу, поехал правой дорогой, можно сказать, благополучно, только разок въехал в кювет, уже возле самого места, дифером машина села, без фар ведь.
- Жилкин обеспечил всё?
Да. И место я скажу, замечательнее – вдали от железной дороги. Жилкин говорит, немец даже ни разу не летал.
А природа как?
Природы там до чёрта, извините, то есть много природы. Конечно, Заволжье, до Волги шестьдесят километров, но пруд. Жилкин говорит – чистенький и садик фруктовый. Я навёл справку – урожай яблок выше среднего. Конечно, там стоял запасной батальон, кое-что оборвали. Когда подадите команду, перевезём всех».
Короткий диалог. И мне почему-то кажется, что не об эвакуации детского дома говорили начальник и подчиненный. Почему я так думаю? Ведь я еще хожу в школу в пионерском галстуке. Мне становится неловко оттого, что мало уделяю внимания патриотизму советского народа и ведущей роли Партии. А вдруг это автор так задумал, пряча между строк такие же несовременные, как у меня, мысли? Чуть не задохнувшись от собственной наглости и оглядевшись по сторонам, словно кто-то может увидеть мои мысли, я откладываю книгу в сторону и вспоминаю ещё один эпизод, тоже, возможно, не так мной понятый. Не так я понимаю его и сейчас, когда пишу эти строки.
Эпизод относится к довоенным воспоминаниям Евгении Николаевны о Крымове. Он не любил Кавказское побережье, предпочитал Крым. А что ещё должен любить Крымов? И вот – лето, Мисхор, дача Штруммов, рай! Женя с мужем приезжают к старшей сестре в гости. Однажды ветер поднимает большую волну, которую Крымов сравнивает с революцией. Однажды к ним приходят иностранные гости в сопровождении двух женщин из института мирового хозяйства. В компании собрались индус, немец, англичанин, испанец, француз. Решают петь. Каждый поет на своём языке. Испанец запевает «Интернационал». Крымов плачет. Потом все идут гулять и заходят в зоосад. Там жилистые щенки динго, играючи убивают глупого лисёнка, решившего с ними поиграть. Поздно подоспевший сторож, выхватил беднягу из свалки и понёс на ладони с мёртвым открытым глазом и мёртвым худеньким хвостом. Люди начинают комментировать это событие. Испанец кричит: Гитлерюгенд! «А Крымов, перейдя на русский язык, заглушает всех:
- Бросьте, братцы, никакого рокового инстинкта не было и нет!»
Я рыдаю. Хорошо, что меня никто не видит.
Книга, раскрытая передо мной, полна миллионами человеческих трупов. А тут какой-то лисёнок.
Сын врага народа, молодой лейтенант Толя Шапошников тяжело ранен в первом же бою. Вспоминает ли его где-нибудь в лагере папа Абарчук? Роман тает, а до конца книги остаётся совсем немного страниц. Как же автор собирается поступить с героями за такой короткий отрезок времени? Я нервничаю и заглядываю на последнюю страницу. Там написано: конец первой части. Слава богу! Читаю дальше. В поле моего зрения возникает генерал-майор Родимцев и его дивизия, которая с ходу переправляется через Волгу. В ней воюет Пётр Семёнович Вавилов, счастливо миновавший ребят в жёлтых кожаных пальто и смерти.
- Неужели выживет? – мечтаю я, но не верю.
Тем временем батальон под командованием старшего лейтенанта Филяшкина занимает здание вокзала и принимает круговую оборону. Всё. Вавилову не выжить. Немец жмёт, но наши не отступают. Прежде, чем погибнуть, Филяшкин, медсестра Лена Гнатюк и друг Толи Шапошникова лейтенант Ковалёв образуют любовный треугольник. Комбат любит медсестру, медсестра полюбила Ковалёва, а тот отказывает ей в нежности из-за глупой ревности.
- Лена, Лена! – зовёт Филяшкин.
- Миша, Миша! – отвечает Лена не ему. – Поверь мне, слышишь, поверь!
Ковалёв не верит и отсылает медсестру Гнатюк к раненым. А ведь неравнодушен к ней, упрямец! Лена уходит. А на рассвете прилетает «юнкерс» и сбрасывает в яму, где находятся раненые фугасную бомбу, - и не стало там живого дыхания. Гибнет Филяшкин, заняв место пулемётчика. Последним из командиров погибает Ковалёв, сражённый осколком в переносицу.
В пятом часу утра Марья Николаевна Вавилова будит дочь на работу. В это время, окружённый на вокзале батальон Филяшкина продолжает воевать уже без командиров. Дремлющие в прибрежных зданиях бойцы слышат пулемётную очередь, взрывы ручных гранат, крики немцев, разрывы мин, гудение танка.
« - Ох, ну и народ, до чего крепок…»
Вот и пришёл черед умирать Вавилову. Он гибнет, как герой, поднявшись в полный рост, с гранатой в руке.
Кинга закончилась. Остатки страниц я проглатываю не заметив. Потом еще часто перечитываю роман, распахнув том наугад и окунаясь в текст с первой попавшейся страницы.
Сейчас, перефразируя стихи иранского поэта Шамса Лангеруди, могу отметить:
- Я вернулся из книги,
А книга
Не возвращается из меня.