Единственный и последний раз, когда я носил беретки, был день 1 сентября 1968 года. Почему-то именно такая мысль пришла в голову на второй ступеньке. Нас, первоклашек, в одинаковых школьных костюмах, построили во дворе школы в колонну по два и после первого в нашей жизни звонка школьного колокольчика повели в класс. Я тогда позавидовал параллельному «Б» классу, которому досталась молодая учительница. Наша была, как мне показалось, в изрядном возрасте.
Беретка явно мешала, но я её все равно не снимал, поскольку был довольно послушным ребёнком, к тому же лет до …надцати мне было абсолютно наплевать, в какой одежде ходить. Что покупали – то и носил. Это потом уже, когда в технаре стал засматриваться на девочек, постарался раздобыть себе приличные штаны и даже рубашку. А тогда, в первом классе, на девочек вообще не засматривался, разве что на учительницу бэшников поглядывал – по сравнению с нашей она была молода и красива, и голос её был мягок.
Наша Екатерина Исаевна оказалась строгой и терпеливой. Писали мы перьевыми ручками, которые периодически макали в чернильницы-непроливайки, а затем старательно выводили буквы в прописях. Писали синхронно под команду учительницы, интонации которой неожиданно зазвучали на третьей ступеньке мраморной лестницы. «Нажим, соединение… – говорила она, проходя вдоль рядов и заглядывая в наши тетрадки. – Нажим, соединение…» Эти упражнения продолжались бесконечно долго, словно монотонная песня из двух слов: «Нажим, соединение…»
«Кем ты будешь, когда вырастешь?» – спрашивает меня Екатерина Исаевна на следующей ступеньке. «Художником, – отвечаю я. – Буду вас рисовать». «Отлично! – радуется учительница.
Честно сказать, я вру, потому что не решил ещё, кем буду. Почему именно художником? Космонавтом намного интереснее, но, к сожалению, я вычитал в одном из рассказов Железникова, что очкариков в космос не берут, а у меня зрение как раз минусовое. Что делать? Идти в инженеры, конечно, и лететь к далёким планетам в качестве инженера – это я тоже у него вычитал. Однако нет уверенности, что главный по космосу предпочтёт инженера-очкарика, когда вокруг столько неочкариков.
На следующей ступеньке вижу Валерку Потяева, у них вчера сгорел дом, а он все равно пришёл в школу. Растерянный и ничего не понимающий. Замкнулся и молчит. Екатерина Исаевна обняла его и рыдает. Мы сидим за партами, сложив руки перед собой, как примерные ученики. И никто не шелохнётся. Даже самые хулиганистые хулиганы застыли. Если бы я выучился на художника, то горе изобразил бы именно так: стоит Валерка Потяев, вытянув руки вдоль тела, а учительница прижимает к груди его стриженую под ноль голову и плачет.
Я знал, почему она плакала. Мы все знали и потому молчали. Вчера, когда сгорел Валеркин дом, мы были на кладбище. Двух сыновей-погодков Екатерины Исаевны одного за другим призвали в армию. Сначала вернули в гробу младшего, а потом точно так же второго. Что с ними произошло, никто так и не узнал. Хоронили их в той части кладбища, где были братские могилы, под автоматный салют солдат из воинской части, расположенной в Алкино. Мальчишки шмыгали между сапогами солдат и собирали отстрелянные гильзы. Мужа у Екатерины Исаевны по какой-то причине не было. Она осталась одна, наедине с нашим классом и жила с тех пор только нами. За что ей такое наказание?
На следующей ступеньке я в техникуме и на лабораторной работе собираю схему из кучи проводов и деталей, собираю машинально и быстро. «Неправильно», – говорит Потапов. «Тогда вот так!» – соображаю я и переставляю диод в другом направлении. «Конечно, так, – одобряет Потапов. – Молодец! Можешь идти отдыхать».
Поднимаюсь выше и вижу себя на заводе. Мы с Евгением вырубаемся от усталости. Ещё бы! Третий день безвылазно считываем бесконечные колонки цифр, выдаваемые электронно-вычислительной машиной. Программу написал Евгений, идея была не нова: космические сигналы, улавливаемые параболическими антеннами, проходили через ряды частотных фильтров и каскады усиления, а затем машина преобразовывала их в единички и нолики, выдавая результат на монитор в виде записи в двоичной системе.
Мы хотели найти закономерности в сигналах и превратить их в текст. Это было полным безумием, и сейчас трудно вспомнить, с чего у нас взялся такой неудержимый азарт, с чего этот зуд, непременно разгадать загадку, которую никто не загадывал. Да ладно бы азарт или зуд. Почему-то во мне жила мальчишеская, ни на чём не основанная уверенность, что я это сделаю. К тому времени я вызубрил книгу Шкловского и не поверил его выводам. Возразить учёному я не мог, у меня не было абсолютно никакой аргументации. Просто мне не хотелось верить в то, что мы одиноки во Вселенной, и всё. Глупо, конечно…
Я отключился прямо за монитором, откинувшись на спинку стула. Спал, а в сознании всё мелькали ряды и колонки ноликов и единичек, и тут резкий голос Потапова, как тогда в лаборатории: «Не так!» От испуга я понял как: нужно разбить единый поток сигналов на несколько направлений и сделать его пульсирующим, с возможностью регулировать частоты.
Я проснулся, рассказал о сне Евгению, и тот снова сел за программу. Возникли тысячи новых комбинаций цифр, их было в сотню раз больше, чем в примитивном преферансе, но появилась и одна замечательная особенность – комбинации повторялись. А дальше я ничего не рассчитывал: никаких тебе формул, ни уравнений. Код я попросту угадал, как угадал сгоревшее сопротивление в схеме Узбекова. А можно сказать и иначе: код сам открылся мне.
Мне внемли, богиня: утешь страдальца!
Странника домой приведи…
Подписывайтесь на мой канал! Йола будет рада вашим лайкам!