Именно так, Иван и Марья, очень по-русски, даже по сказочному звали моих соседей. Эта была очень интересная и незабываемая супружеская пара. Они уже давно покинули этот мир, но в моей памяти всплывают вновь и вновь.
В наш дом они заехали уже глубокими пенсионерами, и для меня семнадцатилетней, они были бабушкой и дедушкой. Но называла их я по разному: баба Маня и дядя Ваня.
Они были очень разными, и по характеру, и по поступкам, и, вообще, по отношению к жизни. Меня всегда удивляло, как они прожили вместе почти шестьдесят лет.
Уже с раннего утра через наши "картонные" стены слышался раздражённый голос бабы Мани: "Вань, Вань..., ну где ты старый, иди к столу..." Она всё время ворчала на мужа, чтобы он не делал. Он же чаще молчал. Но, когда баба Маня переходила какую- то невидимую дозволенную границу, дед грозно произносил: "Замолчи". И этого всегда было достаточно.
С соседями баба Маня была душа-человек. Разговорчивая, вежливая, отзывчивая . Она всех величала ласково: "Витюшка, Танюшка, родненькая" и тому подобное.
А как она любила пробежаться по родным и соседям, собрать новости, поделиться ими. Но, справедливости ради, она была доброй сплетницей. Зла она на на кого не держала. Этим её "побегам" очень препятствовал дед, и баба Маня часто сетовала по этому поводу и иногда говорила: "Вот умрёт дед, тогда я побегаю". Правда, чувствуя, наверное, что говорит что-то не то, поспешно крестилась.
Дед и впрямь был на много слабее жены. В редкие дни сидел у дома на лавочке и молча смотрел на прохожих. Казалось, что он в мыслях своих был далеко-далеко, поэтому редко даже отвечал на приветствия. Меня почему-то он выделял особо и, когда я проходила мимо, говорил: "Сядь, посиди, куда бежать-то?"
И я, обычно, как под гипнозом, присаживалась рядом. Дядя Ваня не пускался в воспоминания, не жаловался на болезни, он заводил разговор о политике, о телепередачах, об интересных сообщениях в газетах. И мне было с ним интересно.
Дяде Ване было присуще и чувство юмора. Запомнился мне один случай. Дядя Ваня, когда выходил на улицу, часто много и надрывно кашлял. Однажды идёт мимо мужик знакомый:
_ Здорово, Дядь Вань! Чего кашляешь?
_ Потому что курю..
_ А чего куришь?
_ Потому что кашляю..
Взаимоотношение этих двух разных людей совсем иначе проявлялось в праздники. Особенно оживлялась баба Маня, которая до старости оставалась первой плясуньей. Надо было видеть, как лихо она отплясывала под баян, которым уже не так уверенно владел дядя Ваня. Под звуки "Барыни" слышалось её: "Ваня, чаще, играй чаше..." А частушки?
Ах, дед, ты мой дед, ты не знаешь моих бед.
Захотелось мне морковки, в огороде такой нет.
А между ними опять: "Чаще, Вань, чаще.."
А дед смотрел на неё украдкой, каким-то особенным, ласковым взглядом и, робкая, скрываемая от людей улыбка, появлялась на его старческом лице. Что это, любовь? Да, не может быть..., столько прожили, так ругаются.
Смерть к дяде Ване пришла внезапно, несмотря на многочисленные болезни. Как-то ночью случился в нашем селе пожар, сгорел соседний дом. А утром дядя Ваня умер. Не выдержало сердце, испугался очень.
Похоронили как полагается. Какое-то время баба Маня продолжала свой обычный образ жизни, то к дочери надо сбегать помочь, то с соседями поболтать. Не жаловалась, не плакалась. Всё как обычно.
Через два месяца она слегла. Как-то сразу отказали ноги. "Не с того, ни с сего". - говорила она - Ведь я совсем и расстраивалась, когда дед-то умер.."
Похоронили её рядом с дядей Ваней. На кладбище мою голову сверлила лишь одна мысль: "Зачем, зачем она говорила, что побегает после смерти деда? Зачем? Вот и сглазила".
Вдруг, через хмурые осенние облака прорезался слабый солнечный лучик. Я невольно подумала: "Баба Маня с дядей Ваней встретилась."
И тут же меня озарило. Нет баба Маня не от сглаза умерла. Не так. Просто эти люди были теми "половинками", о которых мы так часто повторяем всуе, не понимая их истинного значения. Они были "Половинками", которые не могли жить друг без друга.
Разными "Половинками", но одного целого!
Вечная им память!