— Папенька ваш был человеком хорошей души, сильным и волевым. Я к нему приходил недавно. Говорил, что тускло у нас тут. Надобно свет зажечь в глазах людей. А он не дал добро. Да и в ком свет зажигать? Бедствует наша губерния. Бабы только по улицам бродят, а мужики кто куда: кто на войну, кто в город на заработки. Пётр Николаевич выделялся своим капиталом. Ох, сколько можно было сделать при его поддержке. Ты вот сама знаешь, как там Русь бурлит?
Евгенька смотрела на Пантелея Михайловича непонимающими глазами.
— Эх ты… Вот все вы такие! Угораздило же меня родиться в таком бездумном месте. Я бы ближе к государю зажёг огонь революции. А тут? Тут и бастовать не могут по-человечески. Пятнадцать человек со всей мануфактуры! Пятнадцать, девонька! Из тысячи человек! Что тут поделаешь? Вот папенька ваш такой же… Вялый на это дело. Денег пожалел, — Пантелей Михайлович говорил как будто сам с собой.
Услышав нелестные слова об отце, Евгенька встрепенулась:
— Ради памяти, не судите, а не то и слушать вас не стану.
Пантелей Михайлович медленно зевнул.
Евгения долго смотрела на его раскрытый рот. Беседа была для девушки очень скучной. Она не понимала, зачем гость всё это рассказывает, что от неё хочет.
А слова «революция», «бастовать» вообще были далёкими от понимания. Они только по слогам отстукивались в голове: «Ре-во-лю-ция», как на печатной машинке, которую удалось видеть один лишь раз в Костроме, когда отец потащил дочь с собой по торговым делам.
— Из всего, что сказал, хочу повторить, что прошу пожертвовать на развитие губернии хоть копеечку. Чтобы когда новая власть придёт, вы не остались в бедственном положении. Вас под особую заботу возьмут товарищи. И тогда заживёёёём! Спит губерния, Евгения Петровна! Разбуди рублём, и зачтётся тебе! Мне и просить больше не у кого! Я продал своё всё на благое дело. Ещё надобно!
— Деньги что ли нужны? — спросила Евгенька.
Пантелей Михайлович оживился. Вскочил со стула и пробормотал:
— Ну конечно же! Дошло наконец-то! Копеечка к копеечке и жить будем лучше всех! Сколько дать сможешь? Может и мебель какую пожертвуешь, посуду?
Гость постучал по столу.
— Вот стол, например! Он тебе уже точно не нужен. Кабинетный стол отца очень поможет товарищам на собраниях. А то на подоконнике коряво писать получается.
— Стооол? Вы хотите забрать стол? — спросила Евгения удивлённо.
В это время в кабинет постучалась Мария.
Приоткрыла дверь, заглянула:
— Больно долго вы беседуете, беспокоюсь…
Пантелей Михайлович махнул рукой и пропел:
— Долгая беседа у доброго соседа! И вас, Мария Батьковна запишем в список людей благонравных и помогающих нашему общему делу. Жить будем, девоньки, лучше Господа Бога! Торжественно провозглашаю вас, потомки Полянского, самыми лучшими друзьями революции. Стол я прямо сейчас заберу!
— Какой стол? — Мария переводила взгляд с Пантелея на Евгеньку.
— Кабинетный, — Евгенька провела рукой по поверхности стола. На ладони осталась пыль. На столе — дорожка от её руки.
После того как перекупщик забрал из кабинета всё, никто сюда не входил. Уборку в доме делала Мария. И только в тех комнатах, где в основном обитали: спальни да гостиная. До кабинета не доходило дело. Да и не для кого было там красоту наводить.
В комнате воцарилось молчание.
Пантелей Михайлович застыл с улыбкой на лице. Евгения увлечённо осматривала поверхность стола, потом стала рисовать на нём пальцами радугу, цветочки. Пыль маленькими комочками расступалась. Через несколько минут весь стол был исписан причудливыми узорами.
Мария с недоумением глядела на Пантелея Михайловича и падчерицу.
Калмычка и нарушила молчание. Такого строгого командного голоса Евгенька отродясь от Марии не слышала:
— Стол будет стоять тут до тех пор, пока не помрёт последний из семьи Петра Николаевича. И вам, господин, стыдно должно быть! Забирать последнее у бедных женщин. Уже был один до вас, умник. Оставил нас без всего! Может быть, вы лучше с клозета начнёте дом разбирать?
Пантелей Михайлович покраснел, задрожал.
— Да как вы так могёте говорить про меня? Чтобы я, Пантелей Михайлович, женщин обманывал? Да я, вас дур спасти хочу от беды, что надвигается. Вот… — Пантелей вытащил из кармана помятый лист бумаги, небрежно бросил его на стол и ткнул пальцем в него. — Я вот сюда вас впишу, и если что, вас никто не тронет. Стол или жизнь? Выбирайте!
Голос гостя вдруг из любезного превратился в угрожающий.
Евгенька даже не заметила, как в этот момент Мария выбежала из кабинета. Она заметила, когда Мария в кабинет вернулась с вилами в руках.
Пантелей Михайлович оторопел. Схватил свой листок, смял его, сунул в карман и прошипел:
— Так значит… Ну-ну… Так и запишу. А потом на поклон ко мне не приходите. Вражины проклятые.
— Давай-давай, пошевеливайся, — прикрикнула Мария. — Смотри, как бы тебе не пришлось ко мне на поклон прийти, ирод!
Когда гость покинул кабинет, Евгенька устало рухнула в кресло.
— Ну ты и устроила, — сказала она Марии. — Сдался тебе этот стол! Его всё равно продавать придётся, отец говорил, что наступят времена, когда есть нечего будет.
— С тобой точно наступят такие времена! — взвизгнула Мария. — Ты бы всё отдала! И что потом? Чем ты думаешь, Женька? У нас ничего не осталось! А вдруг завтра благодетель твой из дома нас выгонит! Как ты тогда запоёшь?
Мария ходила кругами вокруг стола. Потом стала открывать ящички, становилась на цыпочки и заглядывала на книжные полки. Там, куда не доставали глаза, щупала руками.
Нащупала что-то… Фотография…
— На, — сказала она засыпавшей в кресле Евгеньке, — матушка твоя, по-видимому. Только она тут и осталась.
На фотографии размером с ладошку Евгеньки была изображена молодая женщина. Евгения вглядывалась в её лицо, но узнать не могла. Это была точно не её мать.
Продолжение тут
Все мои рассказы в путеводителе