Когда мы жили далеко, любимые любым, мы не боялись сквозняков и подставляли лбы ветрам, поющим о весне, хранящим волшебство. Когда ложился первый снег, встречали и его.
У нас был город — белый сад, растущие дома. Большие звонкие леса — отрада для ума, где старцы, маги, колдуны, наместники плюща учили снам, умели сны дарить и похищать. Гадюка прятала свой яд, стрелу ломал стрелок, а человеческих совят мы брали под крыло. Вплетали в волосы цветы и постигали суть.
Ещё в святая всех святых нам показали путь, где на дубовых стеллажах, в мерцающей воде хранились сны. Туман дрожал. Я слушал и глядел. Я ничего пока не мог, но я запоминал: дубовый мох, болтливый дождь, зелёная волна, движение губ, касание рук, орнаменты следов.
И оказалось, что вокруг есть много городов. Когда мы шли по ним, шутя, несли отличный бред, то были вроде бы в гостях, а вроде бы и нет. Сновидцы открывались нам, вершителям основ, но не желали верить снам и не хотели снов. Реальность правильная, сон обманка, пустячок — нам утверждали в унисон, надрывно, горячо. Сон — чепуха, мираж, прибой, он только тянет вниз. Тогда забрали сны с собой, раз не нужны они. Несли их мимо мастерских, по тонким струнам рек. Но оказалось, что таких не видели вовек. Был каждый сон — проклятый ад, кошмарные года. У нас — зелёный виноград, у них — печаль-беда. Во снах тонули корабли, пересыхал ручей. Гораздо позже мы нашли, не знали, правда, чей, прекрасный сон, чудесный сон, непонятый ещё, в котором сказкой мир спасён и чудом защищён.
Когда держал его в руках — прозрачный хрупкий шар — то думал: так наверняка и выглядит душа.
А где-то маленький, но бог, смеялся в тишине: застали же меня врасплох, ну ладно, им нужней.