У стены спала городская стража. Молодой повеса, фальшивя страшно, выводил красотке с высокой башни что-то глупое про глаза.
Торговали яблоками и шёлком. Налетевший ветер зубами щёлкал, выдувая мусор из каждой щёлки.
Ближе к ночи была гроза.
Фонари пригнули от страха шеи. Грозовые старые ворожеи рассыпали градины ли, драже ли, убирая с брусчатки зной.
Проверяя улицы, подворотни, они словно крепко зашили рот мне. Проносились мысли, десятки, сотни, и одна, что пришли за мной.
Я в углу сидела, поджав колени, и боролась с дрожью до исступления. Понимала, что ощущает пленник, то есть пленница, то есть я.
Но потом как будто бы провалилась в забытьё (спасибо за эту милость).
А очнулась — дочки нечистой силы на пороге уже стоят.
Говорили ведьмы, плясали ведьмы: и в минуту счастья, и в час последний всё равно ты будешь женой медведя.
Суждено тебе на роду.
Я могла бы просто махнуть рукой и раствориться в чёрном ночном покое. Только слово честное, колдовское и пророчащее беду, тяжело как камень на дне колодца.
Дождь утих, и в небо пустили солнце. Загалдели кумушки и торговцы, всполошился газетный люд.
Аромат дарили цветы акаций.
Понемногу начали забываться грозовые ведьмы. Их злые танцы потихоньку свелись к нулю.
Сколько лет спустя, не скажу, простите, помню — пыль, корзинка и круг в зените. Время — мягкий бархат и тонкий ситец.
Время сбора душистых трав, выпить сны, которые не испиты.
Прямо в лес бежала вперёд тропинка. И деревьям белки чесали спинки, язычками мелькнув костра.
Лето жарким выдалось, даже слишком.
Я спешила в чащу по старым шишкам, и вот тут действительно сбылся мишка, так огромен и косолап.
Почему-то, правда, пропали страхи. Что считали с туч дождевые свахи?
Я хожу босая, в простой рубахе, и прекрасны мои дела.
На уютной кухне порядок полный, вереницы банок стоят на полках. На закате дом озаряет всполох и блестит остриё ножа.
Ворон каркнет: дьякон спешит к обедне, а портовый нищий привычно беден.
Я живу в лесу и люблю медведя. И баюкаю медвежат.
Они очень славные медвежата. Появились точно к осенней жатве. Пусть резвятся вволю, и мне не жалко, на здоровье пускай шалят.
Выдам тайну только лесам и рекам — муж рождён не зверем, а человеком.
И хотя он шкуру снимает редко,
у него человечий взгляд.